Читаем Моя купель полностью

«Да, мы ведем тяжелый бой, несем порой невосполнимый урон, но это не значит, что опустили руки, окончательно сникли. Ничего подобного», — вспомнились мне здесь слова секретаря райкома партии Николая Колчанова. Он прав: вижу, убедился — кулундинцы не опустили руки, не сникли от ударов ветровой эрозии.

Метель и поземка — крылья зимы над пашнями. Они радуют и огорчают хлеборобов: метель — игривая молодость зимы, поземка — ее седина. И снова думы о жизни, снова воспоминания о пережитом.

Еще на прошлой неделе Николай Федорович, зная, что я собираюсь возвращаться в Москву, спросил меня с упреком, почему я не побывал в первом отделении Степновского совхоза, где работает Ольга Харитоновна Ускова.

— У меня еле хватило сил и времени навестить семьи однополчан, — попытался оправдаться я.

— Она отличная телятница, а муж вместе с двумя сыновьями и дочерью трудится в поле... Побывай у них непременно.

— Побываю, только в следующий приезд.

— Ну и зря. Жалеть будешь.

— Почему?

— Ольга Харитоновна дочь Харитона Устименко.

— Как?!

— Вот так. Вышла замуж и стала Усковой. А если ты забыл Харитона Устименко, могу напомнить.

— Не надо...

Харитон Устименко... Разве можно забыть человека, который...

Было это 13 сентября сорок второго года. В тот день рано утром армейские разведчики вернулись из Гумрака, занятого войсками Паулюса. Они принесли какие-то важные сведения. Важные, потому что их сразу же принял начальник штаба армии. В тот же час я получил задание.

— Связь с бригадой Горохова прервана, — сказал начальник штаба, вручая мне пакет, — передать лично комбригу. Он на командном пункте тракторного завода. Дуй туда без оглядки. Аллюр три креста. Ясно?

По голосу начальника штаба, по взгляду его воспаленных глаз я без объяснений понял, что от того, как скоро будет доставлен этот пакет, зависит судьба завода, подготовленного к взрыву.

— Ясно, — ответил я и выбежал к стоянке мотоциклов. Но после вчерашней бомбежки здесь не осталось ни одного целого мотоцикла, ни одного разгонного «козлика», уцелела лишь одна полуторка. Она стояла в овраге за кучей сваленного сюда металлолома и утильсырья.

В кабине с открытым верхом этой неказистой колымаги сидел Устименко. Харитон Устименко — тихий, с тоскующим взглядом крестьянин из деревни Чумашки. В руках листок из школьной тетради, испещренный ученическим почерком. Дочь Оля писала отцу: «О нас не беспокойся, я учусь уже в шестом классе, мама работает в поле вместо тебя, помогаем фронту...»

Успев прочитать эту фразу, я спросил Харитона:

— Машина заправлена?

— Заправлена, — ответил он.

До сих пор никто не решался ехать с ним. Да и кто мог решиться на такой риск, если от одного взгляда на машину, которой он управлял, брала оторопь: ни бортов, ни крыльев, и кабина без крыши. Тряхнет где-нибудь на ухабе, и колеса разбегутся в разные стороны — собирай их потом с баранкой в руках.

Однако, делать нечего, пешком до тракторного не скоро доберешься. Будь что будет. Показываю Харитону пакет и говорю:

— Аллюр три креста на тракторный...

Он надавил стартер, и, едва я успел сунуть себя в открытую дверцу кабины, полуторка рванулась вперед. Если бы кто-нибудь со стороны посмотрел, как это произошло, то был бы удивлен: шутка ли, груда металлолома, зацепив человека, вдруг побежала от свалки.

Как удалось Харитону Устименко выскочить на своей колымаге из оврага по крутым сыпучим тропкам — трудно сказать. Поверив в способности шофера и его телеги на автомобильных колесах, я, как положено в таких случаях, начал поторапливать:

— Жми, жми...

— Жмем, жмем, — отвечал мне Харитон, имея в виду и себя и машину. Он как бы сросся с ней. Судя по всему, ему трудно было хотя бы в мыслях отделить себя от полуторки.

Под колеса стремительно струилась издолбленная снарядами и минами дорога. Свалившиеся столбы и глубокие воронки отскакивали в сторону, лишь кое-где кусты рваной арматуры по своей нерасторопности не успевали прибрать свои ветки и царапали железными прутьями и без того обшарпанный кузов.

Мы мчались вдоль берега Волги. Невдалеке от заводского поселка впереди бегущей машины начали вырастать копны вздыбленной земли.

Я взглянул на небо. Вот, оказывается, для чего Харитон Устименко не ремонтировал крышу кабины. Так лучше наблюдать, что делается над головой, не останавливая машины и не покидая руль.

Немецкие пикировщики бомбили причалы шестьдесят второй переправы. Этот участок не миновать. Плохи наши дела: застрянем.

Но Харитон, не сбрасывая газ, жал изо всех сил. И только в тот момент, когда очередная вереница пикировщиков нацелилась прощупать бомбами дорогу, по которой мы мчались, Харитон свернул в сторону и воткнул машину в узкую расщелину разрушенного квартала.

Пикировщики сваливались в отвесное пике чуть впереди нас, а это значило — наш квартал в прицеле. Я забился в какую-то нишу, а Харитон Устименко прикрыл нишу собой. Наблюдая за пикировщиками, он то и дело сообщал:

— Це влево бере...

— О, це вправо...