<p>ЖАН-БАТИСТ АНДРЕА</p><p>МОЯ КОРОЛЕВА</p>

Я падал, падал и уже даже забыл почему. Словно всю жизнь падал. Звезды пролетали вокруг, над головой, под ногами, я вертелся во все стороны, старался их поймать, но в ладонях оставалась лишь пустота. Подхваченный крепким дыханием сырого воздуха, я вертелся волчком.

Я горел от скорости, ветер свистел сквозь пальцы, и вдруг вспомнил, как когда-то в школе мы бегали стометровку — только тогда надо мной не смеялись. С такими длинными ногами я обгонял всех. Только вот теперь от них толку не было — ноги по-дурацки болтались.

Кто-то крикнул вдалеке. Я пытался вспомнить, почему оказался здесь — на то была важная причина. Иначе просто нельзя так долго падать. Я оглянулся, но смысла в этом не было. Сзади все менялось так быстро, что я чуть не расплакался.

Одно точно: я сильно напортачил. Меня отругают или того хуже — хотя я не понимал, куда уж хуже. Я свернулся калачиком, как когда Макре меня колотил, — известное дело, чтобы было не так больно. Теперь оставалось только ждать. Когда-нибудь я прилечу.

Стояло лето тысяча девятьсот шестьдесят пятого года — самое великое из всех, а я все падал и падал.

Мне постоянно твердили, будто я ребенок, будто так лучше, будто это неизбежно. Я же хотел всем доказать, что я мужчина. И мужчины воюют, даже по телевизору можно посмотреть — перед одним из этих раздувшихся ящиков мои родители ужинают после того, как закрывают заправку.

В то время мало кто ездил по дороге, спускавшейся к долине Ассы, на краю которой мы жили, забытые всем Провансом. Навес, а под ним две колонки — вот и вся наша заправка. Раньше отец регулярно полировал насосы, но с возрастом и из-за малой проходимости перестал. Я скучал по блестящим насосам. Мне не разрешали их чистить, так как в последний раз я весь вымок и мать орала, что у нее и без того немало забот с ленивым мужем и умственно отсталым сыном. Мы с отцом не перечили, когда она свирепствовала. Конечно, у матери было много работы, особенно в дни стирки одеревеневших от грязи комбинезонов. Конечно, стоило только взять в руки ведро, как вся вода выливалась прямо на меня. Я тут ни при чем. Оно само.

Родители редко разговаривали. Наш дом, построенный из шлакоблоков, стоял за заправкой, отец его так и не покрасил; внутри слышались только звуки телевизора, шорканье кожаных тапочек по линолеуму и шум ветра, спускавшегося с гор и застревавшего в стенах моей комнаты. Мы не разговаривали — уже давно всё друг другу сказали.

Раз в год приезжала сестра. Она была лет на пятнадцать меня старше и жила с мужем очень далеко. По крайней мере, так казалось, когда она показывала на карте. Каждый раз, когда она гостила, дело заканчивалось ссорой с родителями. Сестра думала, что заправочная станция в такой глуши — неподходящее для меня место. Я не понимал почему, поскольку все на заправке мне нравилось, кроме грязных колонок. Как только сестра уезжала, я смотрел на карту и задавался вопросом: чем же то место, где она живет, лучше?

Однажды я у нее спросил об этом. Она погладила меня по голове и ответила, что в городе я смогу завести друзей-сверстников, найду с кем пообщаться. А может, однажды я встречу девушку? О женщинах я знал гораздо больше, чем она, но промолчал. Сестра продолжала: родители состарились, что будет со мной, когда они отправятся на тот свет? Я знал, что, когда люди упоминают тот свет, это значит «навсегда», откуда никто не возвращается. Я ответил, что буду заботиться о заправке один; она притворилась, что поверила, и я видел, что это ложь. Но мне было плевать. Я тайком радовался мысли, что когда-нибудь смогу отполировать насосы.

В одном сестра оказалась права: друзей у меня не было. Ближайшая деревня находилась в десяти километрах. С ребятами из школы я не общался с тех пор, как перестал туда ходить. Мне встречались лишь автомобилисты, которым нужен был бензин, и я с гордостью наполнял им баки, накинув красивую куртку с надписью «Шелл» на спине — отцовский подарок. Это было еще до того, как компания «Шелл» поняла, что мы продаем мало топлива, отчего пришлось перейти на горючее итальянской марки, не имевшей ничего общего с надписью. Но я все равно надевал куртку. Клиенты по-доброму болтали со мной, у них всегда находилась монетка на чай, а родители разрешали оставлять себе то, что я зарабатывал. У нас было даже несколько постоянных клиентов, например Матти. А вот друзей не было.

Но я не грустил. Я чувствовал себя там хорошо.

Причиной побега стала сигарета.

Долина просыпалась после суровой зимы, которая вот-вот должна была столкнуться с летом, а бедная весна оказалась зажатой между ними. Это я услышал от одного клиента; его слова показались мне смешными, словно ветер, гулявший между горой и моей комнатой.