Читаем Мой враг – королева полностью

Если бы она попросту пережила это наедине со своими эмоциями – это было бы одно, однако она послала за Уильямом Сесилом, чтобы публично оскорбить эрцгерцога, назвав его в присутствии посла «австрийским повесой» и прочими эпитетами, поручила Сесилу передать Марии, что она никогда не получит благословения Елизаветы на этот брак и что если та считает себя наследницей английского престола, то ей следовало бы прислушаться к мнению правящей королевы.

Сесил был напуган тем, что выпад королевы будет осмеян присутствующими иностранными поверенными; а когда император Австрии написал, что он возмущен оскорблениями в адрес своего сына и не желает более, чтобы тот подвергался недостойным нападкам, Елизавета самодовольно усмехнулась и кивнула в ответ.

Очевидно, Роберт в то время чувствовал себя на коне. Я видела его время от времени, и у меня не возникало сомнений, что он очень уверен в своих шансах. Он постоянно пребывал при королеве, часы проводил с нею наедине в ее апартаментах, поэтому неудивительно, что люди вроде миссис Доув верили слухам о королеве и ее фаворите. Но Елизавета не могла забыть случай с Эми Дадли и поэтому медлила.

Когда до нас донеслась весть о том, что другой соискатель ее руки, Эрик Шведский, влюбился самым романтическим образом, Елизавета без конца повторяла со всевозможными колкостями эту историю. Эрик однажды увидел в окрестностях дворца красивую торговку орехами по имени Кэйт и настолько был очарован ею, что женился на ней. Как мило, как трогательно. Похоже на рождественскую сказку. Однако какая удача для торговки Кэйт, что когда-то Елизавета отказала ее возлюбленному! Кэйт должна бы быть столь же благодарна ей, Елизавете, сколь и ему. Мораль же в том, что человек королевских кровей, способный жениться на торговке орехами, вне сомнения, не пара для королевы Англии.

Она любила обсуждать своих поклонников. Часто я сидела возле нее, в то время как она расписывала мне детали предложений, которые ей делались.

– А я все еще девственница, – вздыхала она.

– Я надеюсь, ненадолго, Ваше Величество, – говорила я ей.

– Отчего ты так думаешь?

– Слишком многие ищут этой чести, Мадам. И Вы соизволите, я не сомневаюсь, принять одно из предложений и тем самым сделаете этого мужчину счастливейшим человеком на Земле.

Ее золотистые глаза были полуприкрыты: наверное, она вспомнила «милого Роберта».

С тех пор, как она узнала, что эрцгерцог Чарльз сделал предложение Марии, королеве Шотландской, она постоянно уделяла внимание послу Шотландии сэру Джеймсу Мелвиллу. Она играла для него на музыкальных инструментах, а делала она это очень искусно; она пела в его присутствии и, что у нее получалось превосходнее всего, она танцевала. Она страстно любила танцы и была тонка, легка и несла такое неоспоримое достоинство во всей своей внешности, что в любой компании танцоров была истинной королевой.

Она всегда спрашивала у Мелвилла, как ему понравилось представление, а также не забывала спросить, так ли хороша в искусствах ее соперница, а его хозяйка – королева Мария.

И я, и другие фрейлины не могли удержаться от смеха, когда наблюдали, как бедный Мелвилл боролся между двумя искушениями, стараясь не обидеть свою королеву и вознести похвалу Елизавете. Елизавета заманивала его в ловушку, и часто раздражалась на него, поскольку не могла этого сделать настолько глубоко, чтобы он хоть раз признал ее превосходство.

Было удивительно, сколь велико ее тщеславие, но, без сомнения, она была очень тщеславна.

Они с Робертом в этом были крайне схожи. Они оба считали себя непререкаемо превосходящими других людей. Он – всегда уверенный в своем успехе и в том, что преодолеет любое сопротивление (когда он женился, я вспомнила о том, что он обещал сам себе всегда быть хозяином и повелителем), а она – уверенная в своем праве «заказывать музыку».

Между ними были и цель, и препятствие: корона. Она не потерпела бы того, чтобы делиться с кем-либо властью, а он был уверен и смел в своих исканиях – власти ли или этой женщины? Я полагала, что я знала ответ, но знала ли его Елизавета?

Однажды она была в прекрасном настроении. Она тихо улыбалась, пока мы одевали ее – когда я была при дворе, мне поручались кабинет и туалет королевы. Полагаю, ей даже нравилась порой моя дерзость, за которую я уже получила соответствующую репутацию. Когда я заходила слишком далеко, она всегда могла дать мне это понять или ледяным взглядом, или пощечиной, или одним своим очень болезненным щипком, которые она так любила «раздавать» тем, кого она сочла чрезмерно воспользовавшимися ее милостью.

Она улыбалась, тихонько кивала самой себе, и, когда я увидела ее с Робертом, я поняла, что думала она в тот день лишь о нем одном.

Когда секрет ее прекраснодушия стал ясен, никто не в силах был поверить этому.