Читаем Мой Уитмен полностью

Мой Уитмен

Где пантера снует над головою по сучьям, где охотника бешено бодает олень,Где гремучая змея на скале нежит под солнцем свое вялое длинное тело, где выдра глотает рыбу.Где аллигатор спит у реки, весь в затверделых прыщах,Где рыщет черный медведь в поисках корней пли меда, где бобр бьет по болоту веслообразным хвостом.

Хлебников:

Сад, Сад, где взгляд зверя больше значит, чем груды прочтенных книг,Сад,Где орел жалуется на что-то, как усталый жаловаться ребенок…Где черный тюлень скачет по полу, опираясь на длинные ласты, с движеньями человека, завязанного в мешок, и подобный чугунному памятнику, вдруг нашедшему в себе приступы неудержимого веселья.Где утки одной породы в сухой клетке подымают единодушный крик после короткого дождя, точно служа благодарственный — имеет ли оно ноги и клюв? — божеству молебен…Где толстый, блестящий морж машет, как усталая красавица, скользкой черной веерообразной ногой и после падает в воду, а когда он вскатывается снова на помост, на его жирном могучем теле показывается усатая щетинистая с гладким лбом голова Ницше.

Не только структура стиха, но и многие мысли «Зверинца» заимствованы Хлебниковым у автора «Листьев травы». Например, мысль о том, что «взгляд зверя больше значит, чем груды прочтенных книг», многократно повторялась в стихотворениях Уитмена. Но живописная образность «Зверинца» — чисто хлебниковская, выходящая за пределы поэтики Уитмена. Кроме того, в «Зверинце» ощущается юмор, отсутствующий в соответственном месте «Листьев травы».

Всю группу так называемых кубофутуристов сближала с Уитменом ненависть к общепринятой тривиальной эстетике, тяготение к «грубой», «неприглашенной» форме стиха.

Московский «лучист» Михаил Ларионов, проповедуя в «Ослином хвосте» свои взгляды, ссылался на Уолта Уитмена как на союзника и пространно цитировал его стихи о подрывателях основ и «первоздателях».[45]

В петербургском эгофутуризме наблюдался такой же культ Уолта Уитмена. Там появился рьяный уитменист Иван Оредеж, который старательно копировал «Листья травы»:

Я создал вселенные, я создам мириады вселенных, ибо они во мне,Желтые с синими жилками груди старухи прекрасны, как сосцы юной девушки,О, дай поцеловать мне темные зрачки твои, усталая ломовая лошадь…[46]

Это почти подстрочник, и о другой поэме того же писателя, помещенной в альманахе «Оранжевая урна», Валерий Брюсов воскликнул:

«Что же такое эти стихи, как не пересказ „своими словами“ одной из поэм Уолта Уитмена».[47]

Как известно, и Владимир Маяковский в начале своей литературной работы творчески воспринял и пережил поэзию «Листьев травы». Его главным образом интересовала роль Уитмена как разрушителя старозаветных литературных традиций, проклинаемого «многоголовой вошью» мещанства.

Вот строки Уитмена, которые одно время любил он цитировать по памяти вслух:

Под Ниагарой, что, падая, лежит, как вуаль, у меня на лице..Я весь не вмещаюсь между башмаками и шляпой.Мне не нужно, чтобы звезды спустились ниже,Они и там хороши, где сейчас…Страшное, яркое солнце, как быстро ты убило бы меня,Если б во мне самом не всходило такое же солнце.

Строки эти, мне думается, наиболее близки к его собственным гиперболическим декларациям и образам.

Как мне уже случалось писать, Маяковский, разговаривая об американском поэте, примерял его биографию к своей:

Перейти на страницу: