Читаем Мой спаситель полностью

— Эй, — крикнул он, потирая руки, — ну, кто хочет послушать сказку о капризной дочери мельника и заколдованной лягушке?

В зале раздалось несколько тоненьких голосов, и из-за столов к нему бросилась целая орава детишек. Когда Дункан уселся на возвышение, они, вцепившись ручонками в его накидку, принялись умолять начать рассказ. Он улыбнулся, обвел их взглядом и усадил к себе на колени столько детворы, сколько мог выдержать.

У некоторых ребятишек были такие же густые черные волосы, как и у него. Некоторые из них смотрели на него теми же сапфировыми глазами, которые он каждое утро видел в зеркале. Собственно говоря, многие из них были его незаконнорожденными отпрысками. Но будь он проклят, если он мог вспомнить, кто были их матери. Он чувствовал себя так, словно они все были его.

Лине де Монфор с трудом пробиралась через запруженную народом лужайку, где раскинулась весенняя ярмарка. Повсюду вокруг нее были разложены отрезы вайдовой[3] полотняной ткани, грубой домотканой шерсти, ярко-красного бархата и зеленого шелка. Ткань трепетала на ветру, словно накидка нищего. Она сделала глубокий вдох. Ароматы корицы, перца и имбиря плыли по воздуху, перебивая запахи свежего корма для скота и теплых яблочных тартинок. Дым жарящегося мяса смешивался с запахом крепкого эля. Кожа и колесная мазь вносили свою лепту в винегрет запахов, в которой ощущались и более экзотические ароматы турецкого шоколада и апельсинов из Севильи. Воздух вокруг нее был наполнен всевозможными звуками: скрежет стали там, где испытывали на прочность клинки, блеяние овец, мягкое пение флейты менестреля и вечные споры из-за денег и товаров.

Несмотря на утреннее оживление, в глазах Лине стояли слезы. Она была совсем одна. Это была первая ярмарка, в которой она принимала участие без своего отца, лорда Окассина. Впервые она сама будет продавать свои изделия — женщина под именем де Монфор. Лорд Окассин, да упокоит Господь его душу, гордился бы ею. Она шмыгнула носом. Ведь он крайне неодобрительно бы отнесся к ее слезам.

Лине быстро смахнула с глаз предательские слезы. Она буквально слышала голос своего отца, упрекающего ее за то, что она дала волю слезам в то время, когда надо думать о прибыли.

Сунув ценный сверток под мышку, она принялась внимательно рассматривать ряды цветных лент. Ее придирчивость позволила ей вступить два года назад в Гильдию торговцев шерстью. Пока ни один из английских красильщиков не сумел повторить тот восхитительный оттенок голубого, который она привезла из Италии. Она полагала, что, возможно, ей не удастся выгодно продать свою ткань, если она не сумеет найти подходящую отделку и украшения.

Вздохнув, она развернулась, чтобы уйти. Пора было возвращаться в свою палатку: она вполне могла положиться на старого слугу Гарольда в том, что он присмотрит за товарами, но продать он все-таки не сумеет. Вокруг кипела жизнь, суетились многочисленные представители рода человеческого, и она не отдавала себе отчета в том, что ее светлые волосы выделяются в толпе, как золотая нить в тусклой пряже.

Пройдя половину лужайки, она почувствовала это. Беда шла за ней по пятам.

Она не боялась. Это входило в плату, которую приходилось отдавать за возможность называться купцом в прибыльной торговле шерстью. Обычно ей удавалось легко, с помощью пары слов, справиться с возможными неприятностями. Всего несколько раз ей пришлось воспользоваться более грозным оружием.

Вчера, например, таким оружием стали королевские каперские свидетельства, которые она представила брызгающему слюной испанскому капитану. Она все еще не могла прийти в себя от той легкости, с которой ей удалось задуманное. Заполучить письма оказалось достаточно просто благодаря прославленному имени де Монфор и той невинности с широко раскрытыми глазами, которую Лине умела изображать, когда ей приходилось иметь дело с королевскими чиновниками. И она почувствовала себя отомщенной, стоя на палубе того испанского корабля и отдавая Гарольду распоряжение снести бочонки с вином. Естественно, и колени у нее перестали дрожать.

В конце концов, старый добрый английский закон стал на ее защиту. Справедливость восторжествовала. Как только факт наличия долга был засвидетельствован королевской печатью, возместить его оказалось достаточно легко.

А то, что она вылила вино, сделало месть более сладкой. На самом деле она не нуждалась в денежной компенсации. В этом сезоне она уже получила такую прибыль, которая с лихвой возместила ей потерю шерсти в прошлом году.

Нет, месть стала данью памяти отцу, а также гарантом того, что больше ни один негодяй не рискнет повторить ошибку и снова доставить неудобства де Монфорам.

Тем не менее сегодня беда следовала за ней по пятам. Какой-то незнакомец повторял все ее маневры, пока она пробиралась сквозь толпу к своей палатке.