Читаем Мой Шелковый путь полностью

И вот я в Германии. Как же меня приняли мои знакомые? Приветливо? Нет! В большинстве случаев меня избегали, реже – соглашались встретиться, выслушивали, но я видел в их глазах подозрительность и настороженность. Никакого намека на приветливость, а уж на дружбу тем более. Поначалу я не мог понять, в чем дело. Все они с удовольствием пользовались моими деньгами и моими связями, но сами отказывались оказать мне малейшую поддержку. Понемногу ко мне пришло понимание: эмигранты – особый сорт людей. Они предали родину, отказались от своего прежнего "Я", порвали нити, соединявшие их с былыми временами. Они научились быть другими. Они предали свою прежнюю жизнь. Удрав в Германию, они ставили перед собой единственную цель – деньги. Ради «презренного металла» они отреклись от друзей, от совести. У них не осталось ничего, кроме денег.

Осознав это, я ужаснулся. Мне подумалось, что хуже эмигрантской среды не может быть ничего. Поначалу-то во мне жила убежденность, что русскоязычная часть эмиграции радушно принимает всех, кто приезжает туда. Затем эта уверенность исчезла, ее место заняла робкая надежда на то, что найдется хотя бы кто-нибудь, кто будет близким мне человеком. Однако мои надежды не оправдались. В Германии эмигрантская среда выходцев из России отторгала чужаков.

Я понимаю, что они все начинали с нуля, проделали нелегкий путь, карабкаясь по социальной лестнице и преодолевая массу препятствий. Возможно, им пришлось испытать много горечи на пути к своему благополучию. Вполне вероятно, что многие из них когда-то были на краю гибели. Все это объясняет жесткость их характеров, но вовсе не объясняет, почему они отказываются протянуть руку помощи.

Соприкоснувшись с такими эмигрантами, я пришел к печальному выводу, что они скорее сожрут себе подобного, чем окажут ему хотя бы незначительную услугу. Русскоязычная прослойка в Германии в основном состояла из евреев; родственные связи значили для них много, но абстрактные «человеческие» отношения для них не существовали. Во мне они видели только конкурента и с готовностью спихнули бы меня со своего пути.

Я занимался в то время поставками продуктов питания в гостиницы «Россия», «Космос», «Националь», «Метрополь». Бывший Советский Союз остро нуждался в сахаре, муке, колбасах, сырах; спрос был велик, рынок – огромен и пуст. Я заработал неплохие деньги на тех поставках, поэтому на меня смотрели как на преуспевающего и перспективного бизнесмена. Видимо, деловые круги эмиграции расценили мое появление в Кельне как угрозу своему бизнесу и начали распускать слухи.

Это дало свои результаты.

Однажды ночью я проснулся от непонятного шума. Спросонок я решил, что разыгралась гроза и меня разбудил гром. Поднявшись, я подошел к окну и выглянул во двор. Летнее небо было чистым. Уже светало. Никаких сполохов не пробегало за облаками, однако громкие раскаты грома продолжали греметь.

У меня в то время гостили дочь Лола, приехавшая на каникулы, и мой давний друг Салим. Целыми днями мы бродили по городу, наслаждаясь архитектурой площадей и улочек, и уставали настолько, что разбудить нас могли только пушечные выстрелы. Поэтому ни Лола, ни Салим не проснулись сразу.

Было пять часов утра. Полупрозрачные занавески колыхал свежий ветерок, проникавший в квартиру из приоткрытой двери балкона. Ничто не указывало ни на грозу, ни на землетрясение, но стены дома содрогались от грохота. Откуда-то доносились возбужденные голоса.

Я никак не мог понять, что происходит, и продолжал стоять перед балконом, бессмысленно глядя в потолок, словно оттуда могла прийти разгадка. Наконец я окончательно проснулся и понял, что этот ужасный шум доносился из-за двери. Что-то страшное происходило в подъезде.

Ко мне выбежала Лола.

– Папа, что это? – испуганно спросила она. – Почему ломают нашу дверь?

Она всегда все видит сразу, ориентируется в любой ситуации. Вот и тогда, пока я растерянно пытался найти разумное объяснение «громовым раскатам», Лола просто указала на дверь, в которую кто-то рвался с яростными воплями.

Мы стояли, не зная, что делать, а дверь трещала под чьим-то натиском.

Наконец петли и замок не выдержали. Мы отшатнулись. В лицо нам ударили лучи фонарей, в сумраке комнаты заблестели шлемы, маски из пуленепробиваемого стекла, оружие...

– Haende hoch! – закричали нам. – Руки вверх!

Я увидел направленный мне в лицо ствол автомата.

«Война началась!» – промелькнуло у меня в голове. Никаких других мыслей, ничего другого дикий вопль «Хэнде хох!» вызвать не мог – только мысль о войне. Это было в подсознании советского человека. «Хэнде хох» – это фашисты, гестаповцы, облавы, концентрационные лагеря...