Читаем Мой муж – мой босс? полностью

Дверь с лязгом закрывается. Но я не обращаю внимания на это, оно поглощено представшей моему взгляду картиной.

Смотрю перед собой, не веря глазам, и не могу сдержать отчаянный крик…

Такое ощущение, что я попадаю прямиком в какой-то жуткий боевик… Посреди комнаты, под тусклой, мигающей лампочкой сидит, привязанный к стулу, Далат… Одежда изорвана… Лицо… Красивое, совершенное лицо моего мужа изувечено синяками и окровавлено…

Это ж каким моральным уродом надо быть, чтобы сотворить такое с собственным сыном? А если человек позволяет себе подобное — значит, у него нет ничего святого…

На миг делается жутко и зябко. Но я гоню от себя панику — потом буду бояться — и кидаюсь к мужу…

— Давлат, господи… — давлюсь слезами, непослушными пальцами пытаюсь развязать верёвки, которыми скручены его запястья… Ломаю ногти, глушу рыдания…

Муж открывает один глаз, пытается улыбнуться:

— Не плачь, глупышка моя, — шепчет хрипло.

Хочется дать ему воды, смыть кровь, но в этой мерзкой камере ничего нет. Только он, я, тьма и холод…

Размазываю слёзы, беру себя в руки — Давлат прав: не время истерить…

— Милый, — присаживаюсь на корточки рядом, обнимаю, утыкаюсь в плечо, — за что тебя так?

— Они хотят втянуть меня в своё дерьмо, — бормочет на грани слышимости…

Киваю:

— Не говори… Твой отец кое-что рассказал.

— Плохо другое — я не могу защитить тебя, — продолжает говорить, хотя, наверное, разбитые губы причиняют боль.

Касаюсь их осторожно, невесомо, чтобы не усугублять.

Давлат блаженно улыбается и утыкается горячим лбом мне в плечо. Глажу по слипшимся от пота и крови волосам, бережно вожу пальцами по ссадинам на лице.

— Значит, сделай то, что он хочет, — шепчу.

Давлат качает головой:

— Потом, — хрипит, — я не буду себя уважать… Да и ты тоже не будешь. Не простишь.

— Нет, — решительно протестую, прижимаюсь щекой к щеке, шепчу, задыхаясь: — пока мы живы — всё можно исправить. И прощение заслужить…

Да, хочется добавить, я вот сейчас уже полностью простила тебя, готова дать тысячу шансов, только живи, только не позволяй им уничтожить нас…

Над ухом раздаётся горький смешок:

— Нет, крошка, далеко не всё можно простить и исправить. Смерть деда, например…

Холодею.

— Этого он от тебя хочет? Чтобы ты… Башира Давидовича… — вот теперь становится реально страшно: это ж какой мразью надо быть! Дедушка ведь и так уже глубокий старик, ему — не дай бог, конечно! — и без того недолго осталось. — Ради денег? Ради наследства?..

— Всё ещё хуже — Михей, — Давлат не называет его отцом, и я понимаю и поддерживаю мужа в этом, — хочет стать главой ювелирной империи деда…

Договорить мы не успеваем — хлопает массивная дверь и в помещение вваливается не менее массивный мужчина.

Отец Давлата окидывает нас насмешливым взглядом — во всяком случае, так чудится мне в неровном свете одинокой лампы — и фыркает:

— Как трогательно! — он приближается к нам, и я съёживаюсь от страха. Сознание мечется — с одной стороны, мне хочется сорваться и убежать, с другой — закрыть собой мужа и никого к нему не подпускать…

Михей, между тем, освобождает Давлата. Несколько минут мужчины пристально смотрят друг другу в глаза. Наверное, если бы ненавистью можно было прожигать — сейчас бы передо мной оказалось две кучки пепла.

Потом Давлат презрительно хмыкает и отступает ближе ко мне. Теперь мы стоим в рядок — Михей, мой муж и чуть поодаль я.

— Ну что, — говорит свёкор, — обсудили текущие вопросы? Каков будет ответ?

— Ответ будет прежним — нет, — чеканит Давлат, глядя на отца с презрением.

— Хорошо, — как-то легко соглашается Михей и вдруг выхватывает из-за пояса пистолет, который я сразу не заметила, — тогда я тоже нарушу свои обязательства и удалю помеху, которая мешает тебе мыслить здраво.

Холодный зев дула оборачивается в мою сторону.

А дальше всё происходит так быстро, что я даже не успеваю среагировать. Звучит выстрел.

Давлат кидается вперёд, закрывая меня от летящей прямиком пули. Дёргается — неестественно, рвано, как тряпичная кукла… Валится к моим ногам, заливая кровью каменный пол…

Оставляя меня один на один с чудовищем, в глазах которого сейчас полыхает ярость…

— Сучка! — рычит он. — Ты лишила меня сына… Теперь я уничтожу тебя!

И шагает ко мне.

— Замолчи! — шикает надо мной мужской голос.

Кажется, мой организм не выдержал эмоционального передоза, и я отключилась прямо там, в камере, где убили… Давлата… Даже думать об этом паршиво. Мозг начинает в ужасе метаться. Я одна, без помощи, в лапах чудовища, для которого нет ничего святого!

С трудом открываю глаза. Утыкаюсь в белый гладкий потолок. Стоп, какой потолок? В том подвале был вроде каменный свод и такая противная мигающая лампа…

Да и мягкого дивана, на котором я сейчас лежу, вроде бы не наблюдалось.

Так, надо сосредоточиться на говорящих. А то вон их лица плывут перед глазами.

Знакомые лица.

Взволнованные сейчас.

И одно — подозрительно живое, хоть и бледное.

— Кристиночка! — вздыхает оно с явным облегчением. — Ну, ты и напугала нас!