Читаем Мой генерал Торрихос полностью

Генерал Торрихос, который с большим уважением относился к моему профессорскому рангу, попросил меня вылететь в Никарагуа на большом военном самолёте «Электра» в качестве шефа безопасности. Он также очень подробно объяснил мне, что моей главной задачей является обеспечение того, чтобы к этим парням относились хорошо. В полночь я вылетел в Никарагуа.

Сандинисты между тем окружили прибывших троцкистов в месте встречи, превратив их в пленников, под дулами винтовок посадили их в грузовики и привезли в аэропорт. А там их встретил я с шестью приданными мне панамскими бойцами охраны и готовым к вылету самолётом.

И я помню некоторые детали, быть может, не такие уж важные для истории, но по крайней мере для биографий двух стран: Никарагуа и Панамы. Кстати, если у людей бывают биографии, то почему бы не называть биографиями истории стран?

С Камбра, панамским юношей, о котором я упомянул выше и которого я знал по университету, довольно грубо обошёлся один из конвоиров, надев на него наручники. Он сидел, худой, поникший, со своей чёрной бородой, скрестив на груди руки и тем похожий на Христа. Увидев меня, он спросил, что их всех ждёт, видимо, ожидая худшее. Я сказал ему, что их доставят в Панаму. Тогда он попросил меня сообщить об этом его семье. И я сообщил.

К чести Камбра, должен отметить, что и после всего случившегося он ни на йоту не изменил своего отношения к никарагуанской революции. Вернувшись в Панаму, он продолжал участвовать во всех акциях и публикациях в её поддержку. К сожалению, такое редко случается с представителями левых движений. Быть может, это цена, которую они платят за их собственный революционный энтузиазм. Им не хватает элемента того холодного расчёта, каким хорошо владеют реакционеры. Им вообще не хватает некого холодка…

Холодно было и той ночью на аэродроме Манагуа. Воины-троцкисты сидели на холодном бетоне взлётной полосы под дулами винтовок, пока мало-помалу прибывали в грузовиках их товарищи, будто крысы, пойманные в ловушку сандинистов. Один из этих парней сильно дрожал от холода, похоже, он был болен. Я подошёл и предложил ему свитер. Благодарный, он преисполнился ко мне доверием и тихо сообщил мне, будто по секрету, что свяжется с Руководством фронта освобождения, чтобы сообщить сандинистам о том, что происходит с ними. Бедняга, он и не догадывался, что именно это руководство и приняло такое решение.

Прибывающие в аэропорт группы троцкистов вначале пропускали через таможню. Их осматривали и отбирали оружие, если оно было.

Помню, как один из них, молодой немец, отвязал от рукава рубашки свою чёрно-красную ленточку и протянул её охранявшему его бойцу-сандинисту. «Не хочешь ли ты сохранить это на память, а?» И посмотрел ему в лицо.

Они стояли довольно долго, с вызовом смотрели друг другу в глаза, ожидая, кто не выдержит морально взгляда другого и отведёт свой взгляд: тот, кто оставил свою далёкую родину, чтобы протянуть руку никарагуанским революционерам, или тот, кто охраняет сейчас эту новорождённую революцию от тех, кто может подвергнуть её опасности, хотя и с добрыми намерениями. Потому что, когда речь идёт не о спасении чьей-то души или чести, а о спасении Дела, важнее является то, что надо делать для него, а не намерения что-то сделать.

Их молчаливое противостояние затянулось. Я, понимая их обоих, решил было вмешаться: попросить, чтобы они согласились отдать эту ленту на память мне. Но не успел я открыть рта, как боец-сандинист опередил меня: взял у немца из рук эту ленту и, не сказав ни слова, положил её рядом с парой гранат и пистолетом, только что конфискованными у троцкистов.

Мы взлетели около 3-х часов ночи. Самолёт был наполнен страхом, молчанием и неизвестностью для его пассажиров. К тому же через 5 минут после взлёта остановился один из его 4-х двигателей. О возвращении не могло быть и речи. К тому же на подлёте к Панаме посадочная полоса оказалась неосвещённой, а пилот не был с ней знаком.

К счастью, однако, полосу осветили, и мы — наши пленники и их охрана, — напряжённо вглядываясь друг другу в лица, в гнетущем молчании и темноте салона, приземлились. Картина была довольно драматическая.

Через день или два Даниэль или Умберто Ортега в выступлении по телевидению упомянули о высылке бригады «Симон Боливар» из Никарагуа. Троцкисты, к тому времени посаженные временно в тюрьму в Панаме, слушая это выступление, негодовали и, как мне рассказывали, кидались тарелками в телевизионный экран и в итоге разбили его.

Потом их всех депортировали по странам происхождения, и я надеюсь, что они впоследствии обрели политическую зрелость, подобную той, которой обладает панамец Камбра. Революции — это мужское занятие, а не ангелов или педерастов. Мужчин.

— * —