Ваня был коренастым мужиком, добродушным и общительным, и я часто пил с ним пиво, беседуя не о чем. Чего-то еще примечательного о нем сказать не получается, просто обычный мужик. Он так же переехал куда-то через год после смерти Филипа. Чтобы понимать уровень трэша, творившегося тогда, представьте себе сцену: сидят трое варят плюшки и курят одну за одной, один из них выкурив десятую по счету, просто скатывается со стула на пол в конвульсиях и при этом слышен толи смех то ли визг где-то на полу, а двое других даже не повернув головы в его сторону продолжают варить плюшки и в этот момент звучит фраза “А, впрочем, ничего нового!”, второй поддакнул “Действительно!”. Остальные сидящие за ноутбуками даже не оборачиваются так как уже в состоянии овощей с красными глазами– утро, одним словом. В то время я часто заходил в нехорошую квартиру и катался по полу. В таком темпе прошло месяцев семь, после чего товарищ прекратил свой бизнес, и в головах у всех немного прояснилось, но градус безумия не снижался и лишь увеличивался со сменой времен года и персонажей там обитавших.

2009 год

Мне всё хуже, тревога сменяется агрессией или раздражительностью на ровном месте и наоборот. Мысли путаются и раздражают, люди раздражают и мне иногда кажется, что прохожие странно косятся на меня что, начинает беспокоить. Поездки на метро вызывают беспричинную тревогу и задержки дыхания на несколько минут. Я часто ругаюсь с мамой и отчимом, а друзей начинаю подозревать в том, что они что-то обсуждают у меня за спиной, особенно когда покурю. В один прекрасный день я слетаю с катушек и происходит драка с отчимом в которой я прокусываю ему щеку. После этого случая родители отвозят меня на Сухаревскую в отделение милиции к знакомому копу, не помню, о чем мы с ним беседовали, но в итоге приехала карета скорой помощи, и я сказал врачам: “Увезите меня нахер отсюда!”

И вот я уже еду в скорой помощи с двумя врачами и беседую о политике и ненависти населения к политикам, мы долго беседуем еще о чем-то что раздражает меня и на другие отвлеченные темы. После долгого пути мы наконец подъезжаем к большим металлическим воротам больницы, время часа два ночи. Ворота медленно отъезжают в сторону, и машина въезжает во двор пятнадцатой психиатрической больницы, что меня нисколько не смущает и даже как-то немного внутренне успокаивает.