Читаем Мода на короля Умберто полностью

Тем не менее, несмотря на разногласия, могу твердо сказать: среди сопровождающих меня в ад директора я не видела. Наоборот, слушая его, я вспоминала пленительнейшие глаза Главного Иерарха и думала: «Ведь и Константин Леонидович — не последняя инстанция. Над ним не только небесная сфера с позолоченным солнцем, вписанная в потолок его легендарного кабинета. И он, академический цезарь, — раб всеохватной бетоносистемы, засосавшей всех нас».

Может, потому мы с директором и не опустились до людоедства, что я сочувствовала ему как подневольному и верноподданному, как идеальному мученику должности. Однако что-то от двуединства «жертва — мучитель» все же проскальзывало в наших отношениях. Не знаю только, кто из нас признал бы себя мучителем. Во всяком случае не он, хотя бы потому, что разрешил мне пользоваться архивом. А потом предложил заведовать им. И чуть не связал благодарностью по рукам и ногам.

Заведовать архивом! До подобного не додумывались лица и более влиятельные, чем директор. Обычно от меня старались избавиться: «Нам нужны работники, а не бальзаки-писаки!» К тому же с завидно тупым постоянством я гонялась за жизнью по металлургическим комбинатам, шахтам, охотничьим хозяйствам, а слабое подобие свободы тоже позволяло посылать всех, извините, к черту. Петр Аркадьевич опрометчиво предлагал мне ключи от архива, не ведая, что История когда-то была Искусством, у ее колыбели тоже стояла муза.

И вот я глядела на него, пытаясь отыскать сочувствие к Будковскому, о котором собиралась рассказать. Но заметила озорство в глазах, как у деревенского парня, который встает тебе поперек дороги и радуется неизвестно чему. Озадаченная, я не сразу обратила внимание на то, что он поддерживал меня под локоть, словно дьявольские копыта были у меня, а не у него. Директоров же подковывали в кузницах Главного Иерарха.

А пришел Петр Аркадьевич предупредить: завтра едем в долину. Он не заснет спокойно, если не покажет самый большой водопад в Европе и редкий папоротник «Венерины волосы».

Нашел из-за чего не спать! Ему бы выгнать из сада нахлебников, а на отнятых землях восстановить дендрарий. Не ждать же в самом деле землетрясения. Но директор был всего лишь исполнителем своей высшей инстанции, которая не могла осуществить собственное же постановление, не рискуя открыть маленький театр военных действий, грозящий скромным дворцовым переворотом. Директор предпочитал менее скользкие темы, зная также, что сам Константин Леонидович не обладает таким горячим чувством по отношению к саду, каким обладаю я.

И я рассказала о папке, а еще о том, что косо и очень мелко кто-то черканул по ней: «Макулатура».

На меня смотрели круглые невиноватые глаза со светлыми ресницами, они усиливали выражение испуга и вызывали обычную человеческую жалость.

Я перевела взгляд на море. Уж не оно ли, слишком ласковое, сделало меня слепой? Хотя напрасно винила я море. Наши с директором пути пересеклись, как линии оптического прицела. И это было так же ясно, как то, что убит Будковский, и то, что с легкой руки министра государственных имуществ Российской империи Никитский сад стал вотчиной утомленных мужей отечества.

Реакция директора удивила меня.

Путаясь, и смущаясь, и сбиваясь на косноязычие, он выразился в том духе, что вроде как бы, это самое, понимаете… и нельзя оставить все так, ну, в устном рассказе… А? Надо бы закрепить.

Это был психолог, изучивший человеческие страсти гораздо лучше, чем изящное садоводство и ботанику.

А затем встревоженным голосом начал уверять, что самоубийство — грех, и священник, совершивший обряд, нарушил заповедь.

И тут мой доброжелатель запнулся. Кажется, в ту минуту он тоже услышал грозное рычание гербового льва. И мерный гул бетономашины, накапливающей дикую инерцию разрушения. Оранжевая платформа на колесах действительно протряслась мимо, обдав нас жарким смрадом. Она сметала, крушила, давила. На лице директора появилась завороженность, но через минуту он деловито ступил на колею, оставленную колесами, и попробовал ее крепость. Похоже, его сразу одернул кто-то из невидимой свиты, следующей за мной по пятам. Великолепный густой бас с характерным латгальским акцентом мог принадлежать лишь Главному Иерарху. «Надо пожалеть», — приказал он. И Петр Аркадьевич виновато улыбнулся, послушно договорил: «Нельзя, это самое… переутомляться. Нужна маленькая разрядка. Завтра, если нет возражений, форма одежды походная».

Что-то трогательное померещилось в его беспокойстве. Я не привыкла к тому, чтобы другие оберегали мое душевное равновесие. Неужели ему не все равно?.. Чудачка — как помягче назвать человека, который в каждом мужчине, глядящем с участием, ищет отца? Не потому ли, что я никогда не знала его?

А директор продолжал заботиться.

— Вы приедете осенью? — спросил он, имея в виду юбилей — стосемидесятипятилетие сада, основанного — подумать только! — во время войны.

— Не знаю.