Читаем Мода на короля Умберто полностью

Как будто есть гибель значащая и незначащая… Давайте тогда наготовим могил на обочине кладбища и начнем спокойно ждать, пока все не перестреляются.

И снова архивные странички с остатками сургуча, запекшегося, как кровь.

Письма, телеграммы, объяснительные… Увы, бумага оказалась прочнее участников той давней истории. На глазах она перерождалась в житейскую суету, в будничные мелочи — их лучше не знать: они создавали ощущение, словно листаешь бумаги о собственных похоронах.

Теперь на коврике, у камина, — уже не обаятельный бархатный Мурр, а крылатый лев, покинувший тисненый гербовый знак над величественным словом-судьбой «ПРОТОКОЛЪ». Простыл след и других гофмановских созданий — маэстро Абрагама, Крейслера, князя Иринея. На смену им ввалились те, от кого хочется отдохнуть. Тут и Главный Иерарх, и его подручный — Келейник, вижу и пытливого современника — серовато-бумажное лицо с внушительными отеками честного труженика: «Долой изысканный стиль! Меньше литературы! Откройте архивы, дайте доступ к документам».

А предсмертной записки, где Будковский завещает свой гербарий любимому учителю, нет, но текст ее приведен директором — горькая самооценка и неожиданное добавление: «Прошу дорогого Ивана Алексеевича принять на добрую память…» Вероятно, Иван Алексеевич взял и записку — то немногое, что мог теперь сделать для своего лучшего ученика. Сноска директора — крестик, маленький как цветок сурепки, выделяет последнюю фразу Будковского, к ней пояснение: «Преподаватель училища Промтов». Тот самый Промтов… Его фамилия уже попадалась на одном из секретных документов, уведомлявшем: «Ни в чем предосудительном не замечен». Будущий автор муската «Красный камень». Значит, дорогому Ивану Алексеевичу, тогда преподавателю истории и словесности, передал Будковский самую большую свою ценность — гербарий. Но что за странная тяга к белым цветам? Только они и привлекали ученика: подснежники, анемоны, нарциссы — одного цвета со снегом, первыми распускаются, дрожа на ветру, и засыхают, не зная тепла.

Следующая бумага резко отличается от других — в траурной рамке, с надписью «Большой выбор гробов» — счет от погребальной конторы Барильо: «Итого 23 руб.». По тем временам немалые деньги, если вспомнить, что месячное жалованье магистра ботаники, например, десять рублей. Но меня занимает другое. Барильо? Знакомая фамилия. Не он ли выстроил министерскую дачу в центре ботанического сада? Двухэтажный архитектурный сундук, отделанный под орех, с буфетной, кухней, дегустационным залом и другими помещениями пищеварительного назначения. Вряд ли. Скорее, его отец. В 1887 году, я хорошо запомнила дату: сто лет назад, — какой-то Барильо исполнил государственный заказ, скрывавший милую прихоть министра государственных имуществ Островского. В самом сердце ботанической коллекции сей муж отечества пожелал обосноваться и возвести дачу, на казенные деньги, разумеется. И директор сада (был поставлен Базаров) воспринял это как божью милость. С истинным почтением и совершенной преданностью для начала он послал под топор шпалерное отделение, утопающее в персиково-алычовых цветах: отсюда открывался наивыгоднейший вид как с востока — на море, так и с запада, ваше сиятельство, — на горы. А затем, размахнувшись, очистил и соседние участки. Падуб мадерский; пурпурный бересклет из Флориды; крушина альпийская; магония из Китая; вечнозеленая этрусская жимолость; земляничник… Истребительный список так же велик, как перечень вещей высокопревосходительства, ввезенных на дачу: иконы спасителя, святого Козьмы, божьей матери, а кроме того, кушетки, комоды, пуфики, стулья… И, наконец, под номером 147 — ночная ваза, собственность господина министра.

К пяти десятинам усадьбы присоединили семь кварталов парка, проложили дорогу для возки дров в кипарисовой аллее, устроили фонтан, вырыли выгребную яму — и резиденция готова. Почтения ради чиновник особых поручений попросил господина Базарова — конфиденциально[1] — устроить его высокопревосходительству какой-нибудь сюрпризик, нечто специфическое, например, подстричь деревья у въезда так, чтобы они образовывали сквозную букву «О» — инициал господина министра. К счастью, на въезде росла острая пампасная трава и юкка с ножевидными листьями.