Читаем Мне 40 лет полностью

— Это его брат. У меня мальчики-близнецы. А Паша уже прошёл в корпус. Разве вы не помните, на нём точно такой же костюм, только зелёный, — заулыбалась я.

— Ах, да, действительно, — сказала медсестра и отстала. Костюмы были очень запоминающиеся.

Саша повёз счастливых детей домой; а я пошла к начальству, представленному замглавврачом.

— Здравствуйте, — сказала я, покрутив у него перед носом корочкой с гербом Советского Союза и надписью «Союз писателей СССР», прекрасно понимая, что у него не хватит мужества заглянуть внутрь и обнаружить, что там написано про завканцелярией. — Я из «Литературной газеты». У нас есть сведения, что из вверенной вам больницы некоторое время тому назад был похищен ребёнок.

— Этого не может быть, — надменно ответил собеседник.

— Нам бы тоже хотелось так думать. Отделение такое-то, палата такая-то, фамилия такая-то.

— Завотделением мне! — гавкнул он в телефонную трубку. — Ребёнок такой-то у вас лежит? И что вы можете мне о нём сказать? Да, мне уже известно! Только почему я узнаю это не от вас, а от журналиста! — и швырнув трубку, замурлыкал со мной. — Вы ещё не сообщали в милицию? Не надо! У нас с милицией хороший контакт, их дети у нас лежат. Нам его найдут, только давайте сделаем без шума!

— Скажите, пожалуйста, а как так могло получиться, ребёнок поступил по ошибочному диагнозу, его зачем-то кололи, не отдавали родителям, а теперь неизвестно где он?

— Родители. Это точно родители выкрали! Сейчас позвоню в милицию, они выедут по домашнему адресу и такое им устроят!

— Не трудитесь, я мать ребёнка.

Он несколько ошалел, потом собрался.

— Милочка, да я всё для вас сделаю. Хотите детей в закрытый санаторий? Всё что хотите, лекарства дефицитные, и вообще. Только не раздувайте, ради бога.

— Мне нужно направление в вашу невропатологическую поликлинику и уверенность в том, что с остальными детьми в больнице будут менее свински обращаться.

— Клянусь мамой! — застонал замглавврача, лишил медсестру премиальных и тем закончил реформирование.

А ещё была больница, в которую Пашку повезли с подозрением на аппендицит, потом подозрение отмели, но перепутали с мальчиком Пашей с похожей фамилией и начали готовить к операции. Я таскала вкусности, ими кормили мальчика, которого надо было резать, а Пашку готовили к операции и не давали есть и пить. Через день четырёхлетний Пашка сломался и, поразив всех интеллектом и сообразительностью, вспомнил телефон бабушки и уговорил какую-то взрослую женщину позвонить бабушке, чтоб она принесла ему попить. Звонок потряс нас. Прибежав в больницу, я размела всё по кочкам и практически в последний момент спасла ребёнка от операционного стола.

И если меня спросят, за что я больше всего ненавижу социализм, я отвечу: за то, что он разлучает больного ребёнка с матерью.

У меня был приятель, молодой режиссёр-документалист Саша Иванкин. Он был старше меня и до зубов вооружён вгиковским понтом. Вообще, люди литинститутские вгиковских презирали, считая малообразованными, малопрофессиональными, провинциальными, пустыми и самовлюблёнными. На плохой текст в прозе или драматургии было принято, поморщившись, говорить: «Помилуйте, голубчик, это же чистый вгик!» Учёба в Литинституте, правда, тоже не идеализировалась, и про неё говорилось: «Настоящий талант не испортит даже Литинститут!».

Но Сашу Иванкина я выделяла из вгиковцев, он был из прелестной кинематографической семьи, читал иногда книжки и даже снял какое-то милое кино. Однажды Саша позвонил мне в творческом возбуждении и сказал, что его мучает, почему Юрий Олеша в течение тридцати лет не написал ни строчки, и мы с ним должны сделать про это великое кино. Честно говоря, меня, мать годовалых близнецов, мало занимали тридцать лет творческого молчания даже такого дивного писателя, как Олеша, но Иванкин приехал, прыгал вокруг меня, много говорил, махал руками, я согласилась и засела за Олешинские тексты.

Хождение вокруг идеи началось с визита Иванкина к Виктору Шкловскому.

— Вы слишком молоды, чтобы делать о нём кино! — грубо сказал Шкловский. Ходили слухи, что именно он, составлявший книгу «Ни дня без строчки», уничтожил львиную долю Олешинских рукописей. Иванкин пошёл к вдове писателя Ольге Густавовне Суок жаловаться на Шкловского.

— Почему он так говорит? — удивилась она. — Ведь Юрочке было именно двадцать пять, когда он написал свои лучшие вещи.

Последнее слово почему-то всё-таки осталось за Шкловским, и он перекрыл нам кислород. Иванкин быстро заболел новой идеей и забыл об Олеше, а меня уже повело. Я шифровала строчки, сверяла даты, искала живых свидетелей, даже взяла письмо из Литинститута в ЦГАЛИ и сидела, перебирая и переписывая документы из Олешинского архива. Я решила писать пьесу про всё это.