Читаем Мне 40 лет полностью

Кого только не было в компании. Помню, к нам прибился пожилой математик, охочий до юной тусовки. Однажды по какой-то экстремальной причине мне довелось ночевать у него. С одной стороны, он был уже свой, с другой стороны, понимал, что если что — ребята из компании размажут его по стене. Я легла на кухонном диванчике в одежде, но не прошло и получаса, как он явился объясняться в глубоких чувствах. Танька занималась самбо, Верка — карате. Обе они объясняли мне, как бить ногой в пах. Сначала я сделала несколько предупреждений, потом опробовала, чему учили подруги. Пожилой математик рухнул на пол и заскулил, что у него больное сердце и начался приступ. Я предложила вызвать «скорую», а заодно милицию. Приступ мгновенно прошёл, и он умёлся из кухни, в которой я, на всякий случай, придвинула к двери стол и стулья.

Потом он пытался пожаловаться на меня в компании. Сказал, что из человеколюбия пустил ночевать, а хулиганка вместо благодарности устроила драку. И что, понимая, что остаётся на ночь в одной квартире с криминальным персонажем, решил спрятать самое ценное, что было в его доме, — партбилет. История превратилась в стритовский анекдот, и я её слышала уже обросшей густой шерстью вымышленных подробностей.

Приятельница матери, режиссёр дубляжа, отправила меня со стихами к одному известному шестидесятнику, выведшему в люди не мало пишущих. Я начала бывать в его квартире, обвешанной антикварным оружием, и принимать участие в салонных сборах. Он читал мои стихи, объяснял, где что поправить, а вокруг сидели взрослые известные люди и сыпали именами ещё более известных. Это был знаменитый дом в Москве, хозяин считался крупным донжуаном, и толпы женщин сражались за право переночевать в его пожилых объятиях. Фамилия его была, скажем, Тимашов. Человек он был обаятельный, напористый, маленький, лысенький, очкастенький и очень импровизационный. Он виртуозно приручил меня — тема поиска отца томила меня во всех видах отношений с мужчинами. Я была совершенно расслаблена ещё и потому, что он был любовником материной приятельницы.

Я получила от него много внимания, заботы, связей и поощрения. Он выслушивал, давал дельные советы, а человеку в восемнадцать всегда так не хватает взрослого друга! Однажды, когда гости разошлись, я помогала мыть посуду… По российским канонам, в отличие от цивилизованных, не считается, что он изнасиловал меня: не бил, не связывал. Он совершил психологическое насилие, построил интригу так, что я не сумела и считала, что не вправе физически сопротивляться.

Вероятно, в суде сказали бы, что сама оказалась в квартире у мужчины, что совершеннолетняя и что была возможность сопротивляться. Но человек заставил меня поверить, что я ему страшно обязана, и сыграл по детским комплексам, как по клавишам.

Светало. Он храпел. Я сидела и плакала от бессилия и омерзения. Позвонила Днепровскому. Он был настоящий друг — взял такси и приехал меня забирать. Я сняла со стены музейную коллекционную кольчугу, напялила её на голое тело, надела на голову шлем и открыла дверь. Днепровский понял, что у меня стресс, и долго утешал, привезя к себе. Эти строки не для того, чтобы прибавить к моему декамерону ещё одну историю. Их будут читать мужчины, и, может быть, это их хоть раз остановит от свинства. Их будут читать женщины, побывавшие в подобных ситуациях и, как я прежде, считающие себя единственными виновницами. Пусть они знают, что в цивилизованном мире, если женщина говорит «нет», но почему-либо не может сопротивляться, ситуация квалифицируется как насилие.

Я больше не виделась с этим человеком. Он звонил, сожалел, извинялся. Боялся, что наябедничаю маме, а та — приятельнице. Я даже не была на его похоронах. Я знаю массу людей, до сих пор благоговеющих перед его памятью. Прошло очень много лет, но отвращение во мне неизгладимо.

Если кто-то скажет, что слишком часто со мной происходили такие истории, я рассмеюсь ему в лицо. С моими подругами это происходило ещё чаще, независимо от того, носили они имидж «хорошей девочки» или «протестующей хипповки». Над одной моей подругой в пионерском возрасте совершил насилие пожилой уважаемый родственник, в семью которого её отправили отдыхать; другую изнасиловал сосед по коммуналке, в которой она ночевала в гостях, не зная, что надо запирать дверь, внешне вполне интеллигентный мужчина; третью изнасиловал муж подруги, потому что она боялась кричать; четвёртую — консультирующий её психиатр; пятую — режиссёр, бравший на работу; к шестой в пьяном виде лез собственный отец… и так далее. Всё это были девочки из интеллигентной московской среды.

Насилие пронизывало всю советскую жизнь, сексуальная сторона отношений даже вербализовалась как иерархия властных функций: «я её возьму», «она будет подо мной», «я её…». С одной стороны, партнёрская роль женщины в сексе как бы не подразумевалась, с другой, получалось, что баба только об этом и думает. Сложив оба тезиса, мы получали, что она только и думает о том, чтобы стать жертвой.