Один из персонажей Гуманитарного фонда, Руслан Элинин, талантливый мальчик, создающий собственное издательство, заключил со мной договор на издание книги пьес. Конечно, я не верила, что у него что-то получится, тем более занимаясь поэзией, он всё время общался с полууголовными компаньонами. На самом деле тогда было совершенно непонятно, что означают прежние вещи в новых условиях. Я давала интервью всем подряд, включалась во все инициативы, чтобы попробовать себя и время на прочность.

Например, когда мы подписывали обращение к Горбачёву от деятелей Новой культуры, требуя немедленно вывести войска из оккупированной Литвы, письменно выражали поддержку Ельцину и факсовали Ландсбергису, что Гуманитарный фонд готов оказать посильную помощь борющейся Литве, было совершенно не ясно, что за это будет.

Я не понимала происходящего вокруг до такой степени, что не написала ни одной пьесы с 1986 до 1991 года. А пьеса для меня всегда была как старая кожа для змеи, описав своё сегодня, я безболезненно выползала из него в завтра. Все вокруг уже учились зарабатывать деньги, а я ещё ощупывала руками стенки действительности.

Приехал престарелый немец, продавший что-то футбольное и купивший театральное издательство, я подписала первый в жизни договор с западниками, но пролетела как фанера над Парижем — это был период, когда мы ещё не знали, как выглядит нормальный договор, а они приезжали собирать сценические идеи, чтобы потом торговать ими у себя. Мы были бесплатным банком идей.

Тогда же я написала пьесу «Поздний экипаж», пьеса стала лауреатом конкурса радиодраматургии, и в постановке радио «Россия» в ней сыграла гениальная Любовь Соколова.

Итак, из школы надо было спасаться. На наше счастье открылся экспериментальный класс гуманитарно-эстетического лицея на базе Дворца пионеров, которым командовали тётеньки самодеятельного типа, закатывающие глаза при чтении стихов. Настал день конкурса. С замиранием сердца мы стояли в коридоре, пока дети проходили разнообразные собеседования. Последним был тест, решающий всё, а его обсчёты делал компьютер, так что проблема блатных отпадала в принципе.

Дети отвечали на двадцать четыре вопроса. Четырнадцать ответов считалось нормой, двадцать — приметой гениальности. Психолог вышел с пачкой анкет, и родители бросились на него, как стая поклонниц на тенора.

— Данные будут через два часа, но могу сказать одно: в группе есть два гениальных ребёнка. Первый раз за существование теста они ответили на все двадцать четыре вопроса — все родители улыбнулись уголком рта, каждый знал, что один из гениальных — его ребёнок. Занервничала только я. Я понимала, что это мои, но вдруг какая-то накладка, и один не сумел до конца проявить гениальность, у него будет комплекс, тогда уж лучше пусть оба гения будут не мои.

Через некоторое время нам зачитали список принятых детей, и родители отчаянно завопили:

— Фамилии! Фамилии гениальных детей!

— Да они почему-то однофамильцы, — сказал психолог.

— Это не однофамильцы! Это близнецы! — неприлично громко заорала я, и родители неприязненно отодвинулись. Мы все были интеллигенцией, ещё ничего не успевшей сделать самостоятельно и способной кичиться друг перед другом только талантами детей. Ведь шёл девяностый.

Дети пошли в лицей и попали к своим. Больше никто не требовал школьной формы и короткой стрижки, университетские профессора читали античную литературу, преподавали латынь, философ вёл математику, началось счастье. Однако ездить за этим счастьем было больше часа. И я понимала, что угроблю либо любовь к учёбе, либо здоровье детей. И начала менять квартиру. В истерике обмена я прожила полгода и вышла победительницей.

Муж, естественно, считал, что у меня ничего не получится, что у нас шикарная квартира и от добра добра не ищут. Я висела на телефоне по восемь часов, строила цепочки, чертила схемы, знакомилась с тучей людей, втягивалась в их проблемы, худела, бледнела, дёргалась и кричала во сне. Чего только я не увидела за это время: разводы, постпохоронные синдромы, соседские разборки, жуткие коммуналки, якобы меняющихся общительных сумасшедших, богатых, бедных, святых, криминогенных…

Наконец, нашли, что надо. Огромную трёхкомнатную квартиру на улице Строителей, выходящую окнами на футбольное поле. До лицея можно было дойти пешком. И тут ещё вариант, так уж просто, машинально посмотреть, около «Спортивной». И квартира на десять метров меньше, и потолки ниже, и дом хуже, и никакого футбольного поля. Когда дверь открылась, я отчётливо поняла, что хочу жить здесь и только здесь, чего бы это ни стоило. И что именно здесь меня ждут желаемые перемены.

— Вам не нравится? — огорчилась хозяйка при экскурсии по квартире, ей ужасно хотелось в нашу.

— Мне всё равно какие комнаты, потому что я в принципе хочу жить только здесь.

Переезжать было трудно. Дети возмущались: «Ты отнимаешь у нас нашу малую родину!». Имелись в виду лесные тропинки, деревья, пригорки, прелесть и тяжесть жизни в спальном районе.

Глава 25

ПЕРЕЕЗД