Читаем Мне 40 лет полностью

Дети росли, Саша гастролировал, Витя репетировал. Я готовила еду, проверяла уроки, водила детей в театры и на выставки и совсем не понимала, что происходит. То ли я остаюсь в браке, то ли создаю новый. С Сашей у нас была общая семья и любовь, с Витей — общая работа и любовь.

И тут предложили поехать на кинематографический семинар в Репино. Саша всю жизнь приучал меня к тому, что без него я пропаду. И, действительно, для меня были совершенно непостижимы некоторые вещи: я, например, не могла сама заплатить за квартиру — не хватало мозгов заполнить дурацкий бланк, я делала ошибку, тётка в сберкассе орала на меня, я уходила почти в слезах. Я не умела складывать вещи в чемодан так, чтобы всё уместилось. У меня был топографический кретинизм, могла заблудиться и погибнуть в трёх соснах. И ещё какие-то мелкие диагнозы, короче, в путешествиях я умела только выглядывать из-за мужнего плеча. А тут надо было доехать до Ленинграда и на электричке добраться до Репино.

Саша был на гастролях. Провожал Витя. Он нарисовал подробные планы и схемы, написал номера и время электричек, но я взирала на шпаргалку, как Мария-Антуанетта на гильотину. В конце концов он зашёл в купе, где, кроме меня, ехали трое мужчин, и сказал: «Мужики, доверяю вам свою любимую женщину. Ей надо в Репино, но она полная идиотка и, скорее всего, заблудится уже на вокзале, где её ограбят, изнасилуют и убьют».

— Нет проблем, старик, — отозвался мужик с верхней полки. — У меня машина на стоянке у вокзала. Довезу её до Репино.

В принципе, я из тех, кого немедленно начинают опекать. Амплуа «женщина-дитя» хорошо работает в одноразовой опёке с незнакомыми, но ежедневный спаситель делает человека беспомощным дебилом. У меня ушли годы на то, чтобы научиться полностью ни от кого не зависеть. Пожалуй, только к сорока я добилась этого.

В Репино собрался киношный бомонд. Группа известных сценаристов изнывала от скуки. Кроме меня, на семинаре были три женщины: с одной все уже спали двадцать лет назад, другая была женой своего, а третья — моя бывшая соседка Крыска. Так что волна интереса обрушилась на меня. Как говорил главный режиссёр известного театра, беря на работу молодую актрису: «Здравствуй, тело, младое, незнакомое!». Человек пять сытых успешных кинематографистов ходили за мной по пятам и домогались. После того, как один пригласил в номер обсудить мою пьесу и сломал мне молнию на джинсах, я озверела.

— Так ты не хочешь? — удивился он, вытирая кровь со своей расцарапанной в ходе драки щеки. — Ты бы так и сказала!

Я была в истерике и пошла ябедничать руководителю семинара, мудрому и справедливому Валентину Черныху.

— Скучно ребятам, вот и хамят, — объяснил он.

— Ну если невтерпёж, то через дорогу интуристовская гостиница, пусть пойдут и снимут девочек, — сказала я.

— Какая ты наивная. Девочек они через день забудут, а ты уже никуда из этого круга не денешься. Им ведь важно не затащить бабу в постель, а потом годами об этом трепаться и пальцем на неё показывать.

Черных возился со мной, как с родной. Я знала, что он с женой ведет во ВГИКе курс и, в отличие от Розова, занимается своими студентами и ставит всех на ноги. Я поведала ему ситуацию своего треугольника, а он предложил мне работать с ним над кино об узбекской женской милиции. Но я и тут отказалась, хотя предложение было солидное. В сотрудничестве с ним опасность была иная, чем с Фантомасом. Фантомас делал то, в чём было стыдно участвовать, а Черных брал в подмастерья. Не то, чтобы мне нечему было учиться у опытного кинематографиста, а просто я уже поняла, что меня для меня самой слишком много, что мне некуда поселить соавтора.

Я гуляла вдоль залива, набрасывала новую пьесу и звонила в Москву. Дети были с мамой, Саша на гастролях, а Витя бесился.

— Почему у тебя такой весёлый голос? — допрашивал он.

И я сдуру рассказывала о семинарском быте, о том, как за мной ухаживают, и какой чудный залив вечером, и как легко дышится.

— Отлично, — резюмировал он. — Оказывается, тебя нельзя отпускать одну. Я приеду, проверю, чем ты там занимаешься.

— Ни в коем случае, — отозвалась я. — Ты должен репетировать, через две недели сдача.

— Раз ты не хочешь, чтоб я приехал, значит, тебе есть, что скрывать, — предположил он.

— Я просто боюсь за спектакль, — ответила я.

— Ты хочешь сказать, что спектакль тебе важнее, чем я, — подвёл итоги Витя. Я в такой манере разговаривать не умела. В браке у нас была сексуал-демократия — в том смысле, что никто не устраивал подобных допросов и проверок. Но я отнесла это за счёт его экзальтированности.

На следующий день после обеда, когда я сидела в номере Черныха, в дверь раздался ломовой стук. Потом дверь открылась, влепилась в стену со страшным грохотом, и на пороге нарисовался высокий красивый патлатый и бородатый Витя в драной кожаной куртке и со зверским выражением лица. Я почувствовала, что его поведение может быть непредсказуемым — однажды из ревности он пытался без всякого повода набить физиономию моему приятелю прямо в буфете ВТО, — вспорхнула со стула и с воплем счастья бросилась ему на шею.