Ведь даже в каноническом тексте ясно сказано: «С этого времени Пилат искал отпустить Его».[41] Приговор был предопределён неосторожными словами Иешуа, и Пилат не мог ничего с этим поделать. Но место казни и сам процесс были в полной власти прокуратора. Здесь он решал: как, когда и от чего умрёт Иешуа. И если Афраний профессионально соврал об отказе от напитка, то столь же уверенно он мог врать и о результатах действия этого уксуса. Не было ли в нём каких-то наркотических добавок, ввергающих человека в подобное смерти состояние? Мы с вами исследуем исторический сюжет, а не религиозный миф, поэтому можем задать и ещё один вопрос: А не было ли воскрешение Лазаря испытанием такого средства?!

Только не нужно бросать в Автора и тем более в толкователя камнями! Мы вовсе не замахивались на святое, то есть на Миф, на образы пасхальной Мистерии, из которой родилось христианство. Это недалекий прототип Бездомного в своей пьесе пытался доказать, что если Иисус не умер, а только психологически воздействовал на учеников и на иудейскую публику, то он политикан и вообще нехороший человек. Но ведь главное – духовное преображение учеников свершилось. Булгаков выстраивает альтернативную версию исторических событий: каким мог быть исход для человека Иешуа – исполнителя роли, а не для Иисуса-Логоса – действующего лица божественной мистерии. Наверное, именно такого спасительного исхода хотел сам Автор, да и я вместе с ним.

А ты, читатель? Или тебе, как Левию, хотелось бы смерти Учителя и его любимого ученика? Как же без жертвы ближнего для решения своих психологических проблем? Заметим, что в этом желании Левий полностью совпадает с Каифой и с теми, кто кричал «Распни!». Но может Левий один такой среди учеников? Нет, конечно. Всем им нужно увидеть или даже потрогать смертельные раны Учителя, чтобы убить в себе рабов.

Может быть, именно ответ на этот вопрос, неявно обращенный к москвичам, хотел выяснить для себя Воланд в результате сеанса в Варьете? Готовы ли мы хотя бы во второй раз не убивать, не распинать того, кто принесёт нам новое знание о нас самих? Мне так кажется, что именно для постановки этого ключевого вопроса Автор и рисует альтернативное прочтение евангельского сюжета. А ещё Автор желает, чтобы мы, наконец, научились различать эти самые ипостаси – смертного мастера, вдохновенно исполняющего свою историческую роль, и того «внутреннего человека», бессмертный дух которого является действующим лицом Мистерии, меняющей течение Истории. Именно поэтому героя у мастера зовут Иешуа, а не Иисус.

Было бы странно для Автора, развивающего учение апостолов, в своём исследовании увлечься детективными мотивами, а не ключевыми нравственными вопросами. И уж совершенно ясно, что историческая реконструкция евангельских событий интересует Булгакова потому, что он верит в необходимое повторение этих событий, то есть во второе пришествие. Впрочем, никого из нас эти булгаковские «ошибки» и «заблуждения» ни к чему не обязывают. Всех интересует только занимательное литературоведение, возможность разъять на части и собрать увлекательную головоломку, подаренную романтическим сказочником. Поэтому я не буду больше мучить читателя излишними вопросами и перейду к развлекательной части расследования. Разъяснить главы с 3-й по 6-ю будет сложнее, поэтому мы лучше перескочим сразу в нехорошую квартиру к Стёпе Лиходееву, который к нам намного ближе, чем могло показаться.

24. Что было, то было

При всём нашем желании разоблачить выдумки и фантазии Автора в отношении первой главы обнаружилось полное алиби. Автор действительно регулярно прогуливался вдоль Патриарших и мог увидеть, пусть и внутренним зрением, и подслушать этот диалог трёх героев. Но как насчёт представления в Варьете? Что скажете, весь зрительный зал и огромная очередь желающих увидеть фокусы клетчатого Фагота – тоже суть ипостаси богатого душевного мира писателя? Нет уж, увольте, не было в Москве в 1920-е или 30-е годы ни такого большого зала на Триумфальной площади, ни такой великой очереди жаждущих зрелищ и халявных денег. Не было!

За весь период наблюдений нечто похожее, если и случилось однажды, и то лишь в 1991 году, когда от Триумфальной площади протянулась «многотысячная очередь, хвост которой находился на Кудринской площади». И была это не совсем очередь, а многотысячная демонстрация москвичей, во главе которой если и стояли известные театральные барышники, то лишь в качестве лидеров «Демократической России». Так что единственное, что может сблизить эти две очереди, это известное выражение «политический театр», употребляемое по отношению к публичной политике.