Вернёмся, однако, к личности самого Автора. Прежде чем снизойти, подобно Орфею, в преисподнюю «коллективного бессознательного», Булгаков ещё в первой своей жизни искал и находил – если не проводников, то наблюдателей, указывающих ориентиры на этом пути. А кто может выступить в этой роли? Кто из творческих личностей более других склонен к интровертному созерцанию идеальных сущностей, отрешившись от подробностей обыденной жизни? Эти странные в обыденном понимании личности называются философы. Нет, не привычные для нас преподаватели философии, а настоящие Философы, которых за всю историю человечества можно пересчитать по пальцам. Сократ, Платон, Аристотель, Кант, Гегель… В этом ряду есть первый русский философ Григорий Сковорода – незаслуженно позабытый сегодня, но живой для киевского общества в начале ХХ века и для дома профессора богословия Киевской духовной академии. Благодаря его сыну идеи первого русского философа, отраженные в Романе, вновь изучаются не только булгаковедами.

Да что там Сковорода, если сам Иммануил Кант большинству знаком именно как равноправный персонаж первой главы булгаковского Романа. Многие читатели удивятся, когда узнают, что благодаря диалогу Воланда с Бездомным они усвоили некоторые ключевые идеи Канта, которые вовсе даже и не преподавались в курсе философии советских вузов. Впрочем, Канта не только марксисты пытались спрятать подальше в раздел истории философии. Уж больно несуразные у него мысли для любой идеократической системы – хоть коммунистической, хоть либеральной, не говоря уже о фашистах. А вот драматург Булгаков мастерски и без лишних слов убеждает нас, что философ Кант жив и незримо присутствует в мировоззренческих дискуссиях.

Вскрытая Барковым интрига с Левием Толстым также отражает глубокий интерес Булгакова к философским работам, осмысливающим христианское учение. Судя по ехидным репликам Воланда, толстовским толкованием Евангелия Булгаков не восхитился. Но своим вниманием к этой работе, и в ещё большей степени – своим романом в Романе, Булгаков одобрил саму идею альтернативного прочтения Евангелия. Вложенные в уста Иешуа слова о том, что они всё неправильно понимают и записывают, относятся не только к Толстому, но и к Левию Матфею, к каноническому толкованию евангелий. Эта идея является одной из главных и самых очевидных линий в Романе – от первой до последней главы. Весть о том, что Иисус был и существует, а его слова необходимо понять правильно – это и есть миссия булгаковского Воланда в современной Москве.

Наконец, не будем забывать, что Булгаков родился и вырос в семье богослова и потомственных священников. В семейном круге общения, за гостевым столом обсуждались не только обыденные проблемы. Богословские и философские книги были не только доступны, но и более понятны будущему писателю, чем нам с вами, хотя бы в части постановки проблем и неразрешённых вопросов. Нужно заметить также, что отец писателя состоял в активной переписке с С.Булгаковым и кругом православных философов – последователей В.Соловьёва, из которого выросли такие мыслители как П.Флоренский, А.Лосев.

Итак, теперь мы знаем, каким взглядом и под каким углом нужно рассматривать текст Романа. Взглядом художника и драматурга, умеющего схватить множество тонких деталей, нюансов и мастерски соединить их в лаконичный элемент сюжета. Взгляд этот направлен не только на внешнюю сторону жизни, но устремлен к философским и богословским глубинам. Его направляет страстное желание проникнуть в тайны идеальных сущностей, вращающих колеса истории, управляющих послушными им революционерами и тиранами, буйными поэтами и скромными философами. И ещё мы подозреваем, что замысел Романа, построенный на альтернативном евангелии от Воланда, указывает на главную тайну – скрытый смысл евангельских притч. Однако при всём при этом Булгаков остаётся художником, писателем, сатириком, драматургом. Свой путь в потаённое пространство, населённое идеальными сущностями, он прокладывает не философскими, а художественными методами – внутреннего, интуитивного созерцания идей и воплощения их в зримые образы.

4. Три источника

Чтобы лучше понять Автора, нам придётся вникнуть в суть его художественного метода проникновения в идеальный мир коллективного бессознательного. Для этого тоже придётся начать немного издалека. А именно из тёмного леса, где многие из нас бывали хотя бы в походе за грибами.

Представим, что по заросшей травой и мелким рябинником тропке мы выходим через влажный луг к еловой опушке, а там, на бугорке стоит он! Тёмная шляпка присыпана хвоей, белая манишка торчит из бледно зеленого мха… Эх, был бы я писателем, смог бы отразить картину во всех красках. Какое первое движение души при виде красавца-боровика? Правильно, позвать других грибников – полюбуйтесь на красоту! То есть для нашего похода в лес на первом месте находятся вполне эстетические мотивы. Точно так же и на рыбалку современные горожане ездят не за рыбой, а за красотой природы и переживаниями личного общения с нею.