Читаем Млава Красная полностью

От заметаемого непрошеным снегом берега Млавы на запад тянулись острые клинья нагих деревьев, сохранённые от порубок вдоль впадавших в реку ручейков; и сама Млава, раздувшаяся, словно на сносях, кипела, бурлила, точно давясь обрушившимся на неё изобильем павшей с небес воды.

Четверо пробирались прочь от дышащего сырым холодом русла, шагали, хоронясь за тонкими стволами, за бессильно машущими вслед ледяному ветру ветками, и летящий в глаза снег казался сейчас благословением. Чёрная земля ещё сохраняла тепло, белая пороша быстро таяла, едва коснувшись не успевшей выстудиться поверхности.

Далеко слева остались взорванный мост и фольварк, где открыто, напоказ трепетали знамёна добровольческих биргерских рот славного града Млавенбурга.

Но Сажнев упорно пробирался всё дальше и дальше, прочь от реки, сквозь сгустившуюся метель, словно бросая вызов самому лопнувшему небу.

Унтер Петровский вновь буркнул что-то о зимовичках.

– Умилостивить-то надо было б…

– Нет уж, – отрезал Сажнев. – Пусть валит, да погуще.

– Так не видно ж ни зги, вашбродь!

– Что нужно, и так увидим. Не верю я, что баварцы, или кто тут стоять может, в такую бурю костров не разложат.

Четверо пробирались чужими полями – словно острый шип, проникающий всё глубже и глубже. Ручей плавно загибался к югу, балка становилась мельче. Из снежного марева, из-под сгустившихся туч резким росчерком, словно от взмаха кисти, выступил лес.

– Погодите, ваше благородие. – Петровский решительно распахнул шинель, полез за пазуху, но не за нательным крестом, как сперва показалось Сажневу. Из неприметной ладанки появилась фигурка тёмного дерева, отполированная до блеска, с едва намеченными и уже почти стёршимися от бесчисленных прикосновений глазами и ртом.

– Что это?

– Зимовичка, вестимо, ваше высокоблагородие, – шёпотом откликнулся вместо Петровского унтер Архипов. – Зима ж сейчас, стало быть, зимобаб носить и следует.

Унтер осторожно водрузил «зимовичку» на подвернувшийся пень, присел на корточки, взял в ладони, согревая, словно замёрзшего птенца. Сажнев хотел было сказать, что тепла-то как раз «зимним бабам» и не требуется, да вовремя себя одёрнул.

Петровский что-то бормотал, смотря прямо на фигурку, не вставая на колени и не кланяясь, словно разговаривая с равным. Командир югорских стрелков не улыбался, приходилось на Капказе всякое и видеть, и слышать. Вроде и сказки, а, однако, бывало, что и впрямь помогает неведомая сила.

Остальные унтера смотрели на Петровского с нескрываемым уважением.

– Егор, ваше благородие, он такой. Умеет с ними говорить. И снасть у него правильная, от деда досталась, тот, баяли, умел после вьюг да буранов зимники одним словом открывать. – Архипов шептал, прикрываясь ладонью и от ветра, и от пня с фигуркой, словно она могла что-то услыхать.

– Может, смилостивятся, вашбродь, дадут издаля чего увидеть. – Петровский уже прятал свою зимовичку обратно в ладанку. – Хотя, конешное дело, зимобабы тут не то что наши – заграница, понимаешь! Наши-то завсегда помогут, ежели к ним с подходом да с уважением, а здешние – кто ж их знает!

Как ни странно, но режущий ветер и впрямь вскоре стих, снежные струи больше не секли лицо.

Сажнев только упрямо хмыкнул, пока двое унтеров уважительно жали Петровскому руку, – правда, сам Егор пошатывался, как пьяный.

* * *

– Всё верно, вашбродь. – Петровский соскользнул с размокшего гребня вниз, в овражек. – Костры. Много.

– Хитро устроились, ваше благородие. – Архипов смахнул воду с лица.

Сажнев опёрся на локти, приподнялся. Под непрерывно сеющим лёгким снежком – не иначе как смилостивились местные зимовички! – впереди, в неглубокой ложбине, полыхали кляксы пламени да горбились многочисленные палатки.

Похрапывали кони, звякало железо, ходили часовые, и, поникшие, висели чужие штандарты. Чёрные, как и высокие меховые шапки и плащи караульных.

– «Волки», – еле слышно проговорил Сажнев. – Фон Пламмет, значит… Сам.

Баварские чёрные драгуны, или «чёрные волки», как их ещё называют. Часть наёмной дивизии фон Пламмета, что, по мнению Военного министерства, собирает сейчас гишпанские апельсины. Высокие меховые шапки и меховые же плащи, с которых зачастую соскальзывает даже острая казацкая шашка. Нарезной карабин, бьющий на тысячу двести шагов – в этом смысле не хуже штуцеров его собственного батальона. Три новомодных револьвера. Набирают в бригаду только тех, кто не ниже шести футов, у кого плечи широки, кормят на убой, шагистикой не морят, фехтование, стрельба, пеший и конный строй, и снова – стрельба, фехтование, фехтование, стрельба…

– Пленного бы взять, вашбродь, – прошептал третий унтер.

– Пленного! Ума лишился, Федорчук! Солдат нам ничего нового не скажет, а офицера… за офицера нас самих разжалуют, и хорошо если только на Капказ загонят. Уходить пора. – Сажнев озабоченно взглянул на небо, где вновь сдвигался тяжёлый занавес серых облаков, ползущих, казалось, по самым вершинам деревьев.

– Псы у них там, Аким, – заметил Петровский. – Я слышал, брехали.

– Не подберёшься, – покачал головой и Архипов. – Тут и зимовички не помогут.