Читаем Младшая полностью

В квартире тихо и пустынно. Арсений ушел к «своей чернильнице», мама с Вандой Егоровной поехали за город, в деревню к какой-то тетке-знахарке, а Лариса с Витошей отправились закупать составные части для мазей и кремов.

Устя тоже вышла к соседке — одолжить гречневой крупы, да так и застряла там за разговорами.

Катя устроилась поудобнее, подтянула колени к подбородку, ладони подложила под щеку, съежилась и замерла.

На письменном столе Катя давно уже запомнила каждую вещь. Для Кати эти вещи были понятными и близкими, живыми. С ними было веселее — все не одна.

Вон толстый красный карандаш с высунутым красным языком. Карандаш — лентяй: сам никогда не пишет, а только подчеркивает в книгах или ставит студентам на чертежах отметки.

Ручка с острым пером. Она худая и нервная: много пишет, зачеркивает, исправляет.

Перекидной календарь — тот еще ленивее красного карандаша. За день перекинет с плеча на плечо листок — и вся тебе работа.

Чернильницы стоят в медных касках, словно брандмайоры на картинках немецкого лото.

Костяной нож. На нем рисунки гор и зубчатых башен. Он, наверное, знает много волшебных историй про звездочетов в высоких колпаках и неустрашимых витязей, про сундуки, полные голубых хрусталей, и про царевну-лягушку.

Есть еще пузырек с клеем. Он всегда молчит, потому что рот заклеен.

Чубатые кисточки и деревянные линейки. Линейки длинные и скучные. Поглядишь на них — зевать хочется.

А как было бы хорошо, если бы возле Кати сидела сейчас мама! Не такая, как всегда, а другая — какой запомнила ее Катя у своей постели, когда недавно тяжело переболела ангиной.

Мама была тогда совсем мягкой, открытой, с обыкновенными, остаревшими глазами, готовая по малейшему Катиному слову или движению обтереть влажным полотенцем лоб, перевернуть подушку с нагретой стороны на прохладную, или вот так просто сидеть и сидеть возле Кати в давнишнем, ненадушенном платье, позабыв обо всех в доме.

Да, хорошо болеть, но только не сильно, а чуть-чуть, чтобы мама была рядом. Протянешь руку — и можно потрогать ее волосы, руки, платье. И никто не мешает быть вдвоем: ни Лариса, ни Витоша, ни Ванда Егоровна.

В квартире по-прежнему было покойно. Слышались дальние гудки заводов. В ванной комнате иногда сердито бормотал кран. От кресла приятно пахло старой кожей, исходило дремотное тепло.

Катя и сама не заметила, как уснула. Она еще не окрепла после ангины.

Проспала Катя недолго. Проснулась оттого, что сделалось жарко.

Открыла ресницы и так испугалась, что тут же закрыла: Катя была укрыта отцовской шерстяной курткой, а сам отец сидел за столом и что-то подчеркивал в книге красным карандашом. Шторы на окне были приспущены.

Значит, папа неожиданно вернулся из конструкторского бюро и отпер двери своим ключом.

Ах! Все это из-за Усти. Отлучилась за крупой — и пропала! Проглядела папу!

Катя не знала, что делать. Незаметно уйти из кабинета? Но как? Папа вот-вот поднимет голову.

У отца на столе зазвонил телефон. Никодим Родионович поспешно снял трубку, начал тихо разговаривать:

— Буду. Да. Скоро. Начинайте испытания без меня.

Катя решилась и взглянула на отца. Отец тоже взглянул па нее:

— Разбудили тебя, да? Но ты спи, спи. Я сейчас уеду.

— Я уже не хочу спать, — робко ответила Катя.

— Ты что, одна в доме? А где мама и все остальные?

— Мама уехала Ванду Егоровну лечить.

— Лечить Ванду Егоровну, — повторил отец.

— А Лариса с Витошей в городе. Чего-то покупают для мазей и кремов.

— А Лариса с Витошей в городе, — опять повторил отец, и у него нервно дернулась бровь. — Чего-то покупают для мазей и кремов. — Он вдруг поднялся, отбросил стул, на котором сидел. Стул с грохотом ударился о стеллаж. — Все, значит, как всегда, при деле. Все, значит, трудятся!

Катя никогда еще не видела отца в таком гневе. У Кати задрожали ресницы, к горлу подступили слезы. Она совсем сжалась, забилась в угол кресла.

— Собирайся!

— Я? — испуганно прошептала Катя.

— Ну да, ты! Живо!

— А куда, папа?

— Сперва на аэродром. Поглядим испытание нового самолета, а потом гулять.

— Гулять?

— Да. Будем гулять. Куда хочешь, туда и поедем — в лес, к речке, к черту! — Отец швырнул на стол красный карандаш. Карандаш на столе не удержался, свалился на пол и сломал красный язык.

Катя, бледная и растерянная, сидела в кресле. Отец улыбнулся, подошел к ней и нежно ущипнул за щеку:

— Ну, что же ты?

Тогда Катя, все еще сквозь слезы, тоже улыбнулась:

— Вдвоем поедем, папа?

— Вдвоем.

— И без никого больше?

— И без никого больше. Ну, беги переоденься.

Катя, радостная, спрыгнула с кресла.

— Папочка, а можно, я надену новое синее платье?

— Можно и даже необходимо.

— Ой! Папа! А как же Эмма Францевна? Она сегодня придет.

— Это еще кто такая?

— Учительница, немка.

Отец резко махнул рукой:

— Одевайся.

Катя кинулась к себе в комнату. Из комнаты крикнула:

— И воротничок новый можно?

— Тоже можно и тоже необходимо!

Катя начала поспешно рыться в своем хозяйстве. Все еще боялась, как бы отец не передумал, не уехал без нее.

Когда от соседки вернулась Устя, она застала Катю и Никодима Родионовича среди раскиданных Катиных вещей — туфель, платьев, носков, кофточек.