Читаем Мюсли полностью

— Сто пудов, от Коли, — говорит он идущей следом Александре Генриховне. — Смешной он, славный. Придет же, а поздравительную открытку прислал с утренней почтой.

— Он слишком полагается на нашу почту, — говорит Александра Генриховна.

— На что-то ведь надо полагаться, — возражает писатель. — У лестниц и мостов не зря перила придуманы. А то и упасть можно.

— Перила ни от чего не спасают, — говорит Александра Генриховна. -

К тому же они грязные.

Они выходят на улицу. Глухо хлопает дверь.

Дверь супермаркета в постоянном движении, как нервный человек: дергается, дрожит, не стоит на месте, брезгливо и непредсказуемо отшатывается от прикосновения руки. Ясный холодный день с удовольствием отражается в блестящей чистой витрине. Люди снуют, толпятся. Банкир идет вдоль винного стеллажа, складывая в корзинку бутылки. Видимо, на протяжении долгого времени он покупает одно и то же, потому что протягивает руку привычно, почти не глядя. Навстречу ему — гораздо медленнее и с видом гораздо более внимательным и озабоченным — идут худая дама и бледный взъерошенный господин.

— Как я могу экономить деньги, если у меня их нет? — отвечает Александра Генриховна писателю на какой-то вопрос или предостережение. — Экономь не экономь, в кошельке не прибавится. Если у тебя тысяча долларов, ты будешь их прятать и экономить, а если тысяча рублей и еще нужно платить за квартиру, то все равно пойдешь в магазин. Или я, доктор филологических наук…

— Пять языков, — вставляет писатель, — Барселона…

— …буду в день рождения родной собаки брать водку в ларьке, которого здесь нет?

— Родная собака водку не пьет.

— Вот тебе и экономия.

— Убедительно, — говорит писатель. — Тогда и херес возьмем?

Александра Генриховна решительно снимает с полки бутылку.

— Тогда уж и мадеру.

Доктор ф. н. не возражает.

— Саня, как ты думаешь, почему люди боятся разговаривать?

— Разное потому что наговорить можно. Брякнешь что-нибудь, потом страдаешь. Водку эту?

— Давай. А как же человеческое участие? Если я, например, сочувствую и спрашиваю, в чем дело, а меня грубо пошлют, и я обижусь — а может, мог бы помочь, но теперь-то точно не помогу. Обиделся.

— А если, представь, тебя спрашивают, в чем дело, а ты не хочешь отвечать?

— Тогда я что-нибудь совру.

— А если и врать не хочешь?

— Скажу, что не скажу.

— Тогда тот, кому ты не хочешь ни врать, ни рассказывать, обидится.

— А обижать его я тоже не хочу? — догадывается писатель. Его кто-то толкает; он гневно озирается.

— Вот именно. Просто так само собой получается. — Ее тоже кто-то толкает; она угрюмо извиняется. — Помощь нужна не от всякого. Помощь от кого угодно нужна только когда тонешь, но там и спрашивать нечего — прыгай да тащи. — Александра Генриховна внимательно изучает содержимое их корзинки. — Хорошо, что о еде своевременно позаботились, — замечает она довольно. — Посчитай, сколько у тебя. На хлеб хватит?

— Да, — говорит писатель невесело. — Я всегда это знал.

— Я всегда это знал! — говорит Белинский, волнуясь, размахивая желтыми бумажками.

— Да, — соглашается лысый. — Только говорил почему-то обратное.

Они идут через парк, нагруженные цветами, подарками и бутылками. Они дружно, крепко стучат каблуками. У них энергично-довольный, бойкий вид, какой бывает у выспавшихся, чистых, принарядившихся, пахнущих одеколоном людей, предвкушающих обед и приятный вечер.

— Мне нельзя терять квалификацию, — объясняет Белинский. — Облаять всегда как-то витальнее, чем похвалить, особенно если огулом. И потом, ругаешь от всего сердца, а похвалу нужно соразмерять, чтобы один не загордился, другой не приревновал, а третий тоже получил какую-нибудь выгоду. И главное, похвалить всех троих, а то если одного неумеренно похвалишь, его друзья загрызут окончательно. А тут и автор никому не знаком, и стихи гениальные — сошлось, как раз в жизни сходится. Рискну.

— Но кто их написал?

— Это разъяснится со временем. Не важно кто. Пусть пишет.

Навстречу им по дорожке идет банкир с двумя желтыми, тяжело нагруженными пакетами. На пакетах видна маленькая черная эмблема супермаркета. Белинский бросает быстрый неодобрительный взгляд на пальто и блестящие ботинки прохожего.

— Буржуйская рожа, — цедит он сквозь зубы, когда прохожий уже не может его услышать.

— Но ты-то что напишешь?

— Что же я напишу, пока не напечатано? Вот опубликует или принесет мне — тогда да. Сразу же.

— А вдруг все же кто-то знакомый?

— Нет, — говорит Белинский твердо. — Ставлю свою репутацию и бессмертную душу в придачу. Где им!

— А если он не напечатает?

— Куда ж он денется? Я и издателя найду.

— Ты лучше его самого поищи.

— Такие поэты отыскиваются сами. Если жив, найдется. Ты погляди!

Он пожимает писателю руку, раскланивается с Александрой Генриховной. Лысый улыбается и вручает ей цветы. Писатель ставит тяжелые желтые пакеты на песок дорожки и закуривает.

— Это вы только из лабаза? — спрашивает Белинский осторожно.

— У нас всё готово, — успокаивает его писатель. — Мы выбежали винный погреб обновить.

— Водка не остынет.

— Там есть полбутылки в морозилке.

Белинский недоверчиво покашливает.