Читаем Митридат полностью

Под пытливым взглядом лохага аспургиан Савмак смутился и поторопился ответить ему широкой обескураживающей улыбкой.

— Устал, — коротко ответил на вопрос и принялся за жаркое с таким аппетитом, что Тарулас невольно позавидовал ему: ах, молодость, сколько в ней невинных и понятных только человеку в годах услад.

— Наш юный скиф чересчур серьёзно понимает службу, — снова вступил Пилумн, любовно поглядывая на Савмака. — Плюнь. Главная заповедь: не суйся, куда тебя не просят, и не паси задних, чтобы не подумали, что тебе зря платят жалование. И учись быстро бегать — в нашем военном деле эта способность всегда пригодится, — он хихикнул, подмигнув Таруласу. — Уж мы-то побегали…

— Бегать — это не по мне, — проворчал гигант Руфус, массируя ушибленную на тренировке руку. — Я ещё никому не показывал, как выглядит моя спина. Бей, круши, руби — вот моё правило. И только вперёд.

— Ты у нас известный боец, — откровенно расхохотался Пилумн. — Помнится мне, как кое-кто очень удачно изображал запутавшуюся в сетях рыбину… — отставной легионер прозрачно намекнул на бой с киликийскими пиратами, когда Руфуса поймали в сеть. — Ты и впрямь не показал никому своей спины… а только то, что пониже, — и он снова загоготал.

— Иди ты… — огрызнулся обиженный Руфус и вонзил свои крепкие и по-волчьи острые зубы в сочный кусок свинины.

В харчевню вошли воины царской спиры. Все, как на подбор, рослые, с воинскими знаками отличия наподобие римских фалер, они вели себя сдержанно, но по-хозяйски: расположились, не спрашивая никого, за лучшим столом и шумно заговорили о чём-то своём, совершенно игнорируя окружающих.

Вслед за ними появились и наши знакомые: рапсод Эрот и бежавший из Неаполиса Скифского хозяин харчевни Мастарион. Он шёл за рапсодом печальный и покорный, как овца на заклание.

За те дни, что Мастарион провёл в столице Боспора, они успели посетить почти все харчевни; эта была одна из последних. Несколько раз наш горемыка пытался сбежать от Эрота, чтобы принести жертвы в храмах Аполлона и Деметры в акрополе, но рапсод появлялся на его пути словно из-под земли, и изумлённый Мастарион вместо алтаря совершал возлияния в очередной харчевне. Неутомимый зубоскал и выпивоха, Эрот на полном серьёзе убеждал приятеля, что коль уж нет в Пантикапее храма Гелиоса, то нечего платить денежки жрецам других богов, даже если так принято. Осторожный и трусоватый Мастарион, горячий поклонник солнцеликого бога, тем не менее, был склонен не портить отношений и с другими собратьями Гелиоса — на всякий случай, — но все его доводы таяли, как дым, когда появлялись чаши с охлаждённым вином и добрая закуска.

— Не огорчайся, нам просто не повезло. Бывает, — Эрот ворковал, как голубь, склоняясь к уху Мастариона. — Но ты тоже хорош — зачем поминать под руку всякую нечисть? В следующий раз мы обязательно отыграемся. Уж я-то в этом деле мастер…

Рапсод пытался умастить елеем своего красноречия исстрадавшуюся душу приятеля, на пару с которым проиграл в кости вчерашним вечером кучу денег. Расплачивался, как обычно, Мастарион.

— Между прочим, тут неподалёку есть хорошая харчевня, — продолжал Эрот. — Хозяин хочет её продать и уехать в метрополию. Ты ещё не передумал здесь обосноваться? Нет? Я всегда знал, что ты умный человек, Мастарион. У пантикапейцев денег куры не клюют, право слово. Это тебе не Неаполис, где пропившиеся варвары расплачивались рваными портками. Уж мы тут с тобой развернёмся, — с воодушевлением закончил рапсод свою тираду.

При последних словах Эрота бедный Мастарион скривился так, будто его накормили недозрелым виноградом. С обречённым видом он уселся на скамью и дрожащей рукой схватил наполненную чашу, поданную ему быстрой, как белка, меоткой, тугой и бронзовой, словно созревший персик.

— Вот с одеждой у меня и впрямь неважные дела, — Эрот, осушив две чаши подряд, с критическим видом стал рассматривать свой видавший лучшие времена хитон. — Заплаты ставить негоже, я всё-таки известный кифаред, а купить новый, увы, не на что… — он бросил быстрый и пронзительный взгляд на приятеля, тут же сделавшего вид, что внимательно прислушивается к разговору воинов спиры, сидящих рядом. — Впрочем, я не ропщу… — рапсод потупился и тяжело вздохнул — чересчур громко, чтобы это могло быть похоже на настоящие терзания. — Никто меня не понимает, никому я не нужен… — на этот раз Эрот постарался — в его тихом скорбном голосе прозвучали трагедийные ноты, а на глаза навернулась слеза.

Мастарион, конечно же, всё слышал и почувствовал глубокое раскаяние. Ругая себя последними словами за чёрствость, он повернулся к Эроту и начал подыскивать подходящие выражения, чтобы уверить друга и брата по вере в своём благорасположении к нему. Но сказать так и не успел — чья-то крепкая рука схватила его за шиворот, и грубый хрипловатый голос прорычал:

— Эй, ты, толстяк! Я не люблю, когда меня подслушивают.

Перепуганный Мастарион втянул голову в плечи и пролепетал, обращаясь к разгневанному фракийцу, воину царской спиры, возвышавшемуся над ним, как скала:

— Н-нет… Кто, я?