Я надел белье, носки, ботинки, брюки. Я не собирался проводить в. бане всю свою жизнь. Снаружи, при розовом свете зари, инструмент правосудия работал вовсю. Флики в форме и штатском .стучали в разные двери, нажимали на кнопки звонков и задавали множество всевозможных вопросов людям, которые меня знали. Они должны были появиться и у Хими — это только вопрос времени.

Я надел рубашку, пиджак, завязал галстук. Пока мои коллеги меня не схватили, мне необходимо повидать плешивого Парка и просмотреть все сохранившиеся у него документы, о Пат и ее родственниках.

Я сунул револьвер в кобуру и раздвинул зеленую занавеску как раз в тот момент, когда неожиданно прибежал Хими. Не надо было ничего говорить,мне и так все ясно. Полицейское начальство действительно хотело меня видеть. Греди развернул бурную деятельность. И я не шутил, когда говорил, что в Нью-Йорке тридцать тысяч полицейских.

Хими прошептал сквозь зубы:

— Убегайте через черный ход, Герман. Быстрей! Уже два прохвоста вошли в дом. И я уверен, что они пришли сюда не для мытья. 

 Глава 15

Интернат для сирот — довольно большое здание из красного кирпича, выходящее на улицу. Пат много раз показывала мне его, когда мы проезжали мимо на машине.

«Только посмотрю на него — и у меня по коже пробегает дрожь,— сказала она однажды.— А что касается старого плешивого... лучше не будем говорить о нем. Но мне просто необыкновенно повезло, что я так удачно удрала от него и вовремя».

В розовом свете зари и этом доме нет ничего особенно неприятного. Дом — как и многие другие. Пока я смотрел на него, услышал звонок и увидел на первом этаже свет. Я отошел от дерева, за которым прятался, и пересек жалкую лужайку, чтобы подойти к задней стороне дома.

Дверь в котельную заперта на ключ, но рядом с ней одно большое окно полуоткрыто. Я. проскользнул через него и очутился на цементном полу. Здесь все пахнет сиротским приютом: грязь на столах и остатки еды. Всем все безразлично. А ведь это сироты! Им дают то, что подешевле. И не забывают предупредить, что если хоть одна из них пожалуется приходящему иногда инспектору, ее хорошенько накажут. Пат рассказала мне и об удовольствии, которое получал плешивый старик, разглядывая старших, когда они мылись в бане.

Я нашел лестницу и поднялся по ней. Слышны детские голоса, но дети не шалят и не шумят, как делают все их сверстники, вставая по утрам. Они тихи и послушны. Делают то, что им скажут. Малютки, воспитанные, без сомнения, под кнутом. Длинный коридор похож на госпитальный: плохо освещен и грустно выглядит. Когда я закрывал дверь на лестницу, увидел девочку лет пятнадцати, которая спускалась на первый этаж, доплетая косичку. Другая Пат. Возможно, она тоже стремится убежать.

Я спросил у нее, где бы я смог повидать мистера Парка? Она посмотрела в вестибюль. В ее голосе так мало живости, что я едва не вообразил, что мне отвечает Симон:

— Ничего не знаю, мистер. Возможно, старый козел в часовне, но, может статься, он еще храпит.

Она прошла вестибюль и исчезла за одной из дверей.

Я посмотрел ей вслед. В этот момент раздался звон колокола, и неясное бормотание на первом этаже стихло. Я понял, что хотела сказать мне Пат. У меня тоже поползли по спине мурашки. Воспитываться в таком заведении — все равно что отбывать срок в тюрьме. Они встают по колоколу. Замолкают при следующем ударе колокола. Начинают молиться после третьего. И так все дни напролет. А между делом, если они выросли и недурны собой, нужно еще отбиться от приставаний плешивого старика.

Я тоже пересек вестибюль, дошел до двери, на которой прибита дощечка с надписью: «Мистер Ивар Парк. Директор».

Я открыл дверь и вошел. Министерское бюро, покрытое зеленым стеклом, я дюжина жестких кресел. Hикoro нет. Но, судя до тому, что мне говорила Пат, кабинет Парка где-то рядом.

В каждой стене дверь. Я открыл одну из них и увидел что-то вроде зала заседаний с длинным столом посередине. Закрыл дверь и принялся рассматривать железные полки, с ящиками, которые стоят около стены. Ящики расставлены в алфавитном порядке. Если там еще сохранились документы на Патрицию Эган, они должны находиться в ящике под буквой «Э». Я попытался открыть ящик. Он оказался запертым.

Я прошел по комнате и остановился около двери напротив, услышав характерный звук бритвы, скользящей по подбородку. Открыл дверь и вошел в комнату. Это спальня. В глубине ее плешивый мужчина, возраст которого подходит к шестидесяти, подбривает бороду ручной бритвой. Я первый раз увидел Парка. С первого взгляда он стал мне несимпатичен. Впечатление взаимно. Я его испугал. Он порезал подбородок.

Парк опустил бритву.

— Не знаю, кто вы, но прошу вас немедленно покинуть помещение.

Я закрыл дверь сзади себя.

— Вы ведь мистер Ивар Парк?

Он прикладывает губку к порезанному месту на подбородке.

— Да. А вы? Кто вы такой?

— Герман Стоун. Муж Патриции Эган.

Имя как будто ничего особенного ему не говорит.

— Кто это?

— Муж Патриции Эган.

Парк снова занялся своей бородой.