Читаем Миссия в ад полностью

Это она знала точно.

Четверо человек погибли от ее руки сегодня.

Пикап мчался вперед.

Чун-Ча уже забыла о продажном надзирателе, требовавшем евро и секс в уплату за побег. Он не стоил того, чтобы о нем думать.

Она вернется к себе в квартиру. И будет ждать следующего звонка.

Он скоро поступит, думала она. Так всегда было.

И она будет готова. Это единственная жизнь, какая у нее есть.

И за это она тоже благодарна.

Нет высшей чести, чем служить своей стране?

Она почувствовала, как во рту набежала слюна, и сглотнула ее.

До самого Пхеньяна Чун-Ча смотрела в окно невидящим взглядом. Не разговаривала ни с одним человеком в машине.

Она всегда держала свои мысли при себе. Мысли – единственное, что они не могут у нее отнять. А они пытались. Изо всех сил. Все остальное они отняли. Но не это.

И никогда не отнимут.

Ее квартира. Пока ее не отберут. Там была спальня, микроскопическая кухня, ванная с душем и три маленьких окошка. Не больше двух сотен квадратных футов[8]. Но ей она казалась сказочным замком.

Ее машина. Пока ее не отберут. Двухдверная, марки «Сынни». У нее было четыре колеса, руль, мотор и более-менее работающие тормоза. Владение машиной выделяло ее из остального населения страны.

Большинство ее соотечественников перемещались на велосипедах, на метро или на автобусах, а то и просто пешком. Для длинных поездок существовали поезда. Но и на поезде путь в сотню миль мог занять шесть часов из-за отвратительной инфраструктуры и оснащения. Элита пользовалась коммерческими самолетами. Как и железнодорожная, авиакомпания была одна – «Эйр Корё». Самолеты были старые, российского производства. Ей не нравилось летать на русских самолетах. Она вообще не любила ничего русского.

Зато у Чун-Ча были собственная машина и собственная квартира. Пока. И это доказывало ее ценность для Корейской Народно-Демократической Республики.

Она прошла в кухню и погладила одну из своих самых больших ценностей – электрическую рисоварку. Это была ее награда от Высших руководителей за убийство четверых мужчин в Букчане. Это, а также iPod с народными песнями. Взяв iPod в руки, она подумала, что большинство корейцев даже не подозревает о существовании подобного устройства. А еще ей дали тысячу вон. Кому-то это показалось бы пустяком, но когда у тебя ничего нет, это целое состояние.

В Северной Корее жило три класса людей. Верхушка из так называемых «чистокровных», полностью лояльных руководству. Колеблющийся класс, чья лояльность под вопросом. К этому классу относилось большинство населения страны, и путь к выгодным должностям и государственной службе для них был закрыт. И, наконец, враждебный класс, состоящий из противников партийных лидеров и их потомков. Рисоварки были только у элиты. А элита исчислялась ста пятьюдесятью тысячами – в стране с населением в двадцать три миллиона. В лагерях и то сидело больше человек.

Для Чун-Ча обладание ею было гигантским достижением, потому что ее семья происходила из враждебного класса. Рис в животе считался признаком богатства и принадлежности к элите. Однако, за исключением правящей семьи Ким – члены которой жили как короли с собственными дворцами, аквапарками и даже железнодорожным вокзалом, – большая часть северокорейской элиты существовала в условиях, которые в развитых странах считались бы нищенскими. Без горячей воды, с ненадежным электричеством, которое включалось в лучшем случае на несколько часов в день, практически без возможности выехать за пределы страны. Рисоварка и парочка песен были наградой, которую дала ей купающаяся в роскоши власть за перенесенные пытки и страдания, а также за убийство четверых мужчин, уличенных в продажности и измене.

И все равно для Чун-Ча это превосходило все ожидания. Крыша над головой, машина, чтобы ездить, рисоварка – в ее мире такое считалось богатством.

Она подошла к окну и выглянула на улицу. Из ее квартиры открывался вид на центр Пхеньяна и на реку Тэдонган. Город с населением три с половиной миллиона человек, столица крупнейшего в стране мегаполиса. В Хамхыне, второму по численности городу Северной Кореи, население было впятеро меньше.

Ей нравилось смотреть в окно. Большую часть своей жизни она только мечтала иметь окно с видом – хоть на что-нибудь. За десяток лет в трудовом лагере ее желание так и не исполнилось. Но потом все изменилось. В один миг.

«А теперь погляди на себя», – подумала она.

Она набросила на себя пальто и надела ботинки с восьмисантиметровыми каблуками, чтобы казаться выше. Она никогда не пошла бы в таких на задание, но женщины в Пхеньяне с ума сходили по высоким каблукам. Даже те, что служили в армии, работали на стройке и в дорожной полиции, обожали их. Это был редкий способ почувствовать себя… независимой – если такое вообще возможно в этой стране.