Ночь была темная, звездная. На всем громадном протяжении Нила, раскинувшегося, насколько только хватало глаз, в своей живописной равнине, не раздавалось ни малейшего звука, кроме мерного шума весел и монотонной, тоскливой песни гребца, выкрикивавшего в такт для дружных, одновременных ударов весел. На востоке Луна только что взошла и как-то грустно смотрела на Землю и на того молодого пионера науки, который осмелился пробудить ее от ее обычной вековой спячки и дважды вырывал ее из колеи, в которой она так мирно и безмятежно совершает день за днем, год за годом, век за веком, указанный ей путь. Так кроток, ласков и ясен был ее бледный лик, так мягок и печален ее свет, обдававший все своим серебристо-голубоватым сиянием. Но этот молодой пионер науки, столь смелый и отважный во всех обстоятельствах жизни, в минуты самой страшной опасности, в моменты страшнейших переворотов и ужасов, теперь робел и не решался произнести ни одного слова, которого ожидал от него господин Керсэн, которого втайне ожидала и сама Гертруда и которое с каждой минутой становилось все более и более необходимо произнести. И он сознавал это.

И вот, собравшись с духом, призвав на помощь все свои силы, он начал так:

– Господин консул, два месяца тому назад, – говорил он немного дрогнувшим, растроганным и взволнованным голосом, – я имел честь просить у вас руки вашей дочери. Вы тогда были столь добры, что изъявили согласие отдать мне ее, если только я удостоюсь получить согласие самой мадемуазель Гертруды. Теперь я полагаю, что дочь ваша имела случай узнать меня ближе, чем тогда. Мы прожили одной общей жизнью, под одной кровлей, целых два месяца, вместе переживя самые трудные, самые страшные минуты, когда характеры людей проявляются с наибольшей яркостью и когда лучше всего можно судить о человеке. И вот, в моменты этих тяжелых испытаний, я имел случай убедиться и понять, что ее мужество, ее ум, ее чуткое, доброе сердце и, кстати, позвольте мне еще прибавить, – ее милое обхождение и характер, намного превышает ту меру в какой я приписывал ей все эти качества, предугадывая их в ней до того времени. Теперь позвольте мне, в свою очередь, спросить, какого рода оценку успела пять мне за это время ваша дочь и смею ли я надеяться, чтоо мадемуазель Гертруда когда-либо скрепит своим согласием ваше обещание?

– Если бы вы, дорогой мой Моони, спросили у меня об этом раньше, – ласково и любовно ответил господин Керсэн, – то знали бы уже то, что я могу сказать вам, а именно, что дочь моя Гертруда настолько же любит вас, насколько удивляется и восхищается вами. Она вместе со мной полагает, что вы будете лучшим из мужей, как теперь вы – отважнейший, благороднейший и честнейший из людей! – растроганно закончил старик. Затем, взяв руку своей дочери, господин Керсэн вложил ее в руку Норбера Моони и нежно прижал их обоих к своей груди.

ГЛАВА XVIII. В Париже

После вышеописанных событий прошло уже около года. На дворе стоял февраль, и на улицах Парижа уже стали зажигать газовые рожки, когда маленькая двухместная карета подкатила к подъезду красивого, внушительного вида дома на улице Обсерватории. В карете сидел наш старый знакомый, господин доктор Бриэ. Он проворно вбежал по теплой, ярко освещенной лестнице на второй этаж и на площадке был встречен лакеем, приветствовавшим его особенно радушным, почти дружеским «Здравствуйте, господин доктор!». Слуга этот, настолько корректный лакей, каким только может стать бывший алжирский стрелок, был не кто иной, как Виржиль, но Виржиль новейшего образца, в черном суконном рединготе и без своей возлюбленной фески.

– Все собрались здесь! – проговорил Виржиль, вводя доктора в элегантный, изящный салон, где господин Керсэн, сидя у камина в удобном и покойном кресле, читал газету, а тут же рядом, у стола, сидела госпожа Моони с работой и что-то вышивала при свете лампы под большим шелковым абажуром, а муж ее, сидя возле нее, мечтал о чем-то.

– Знаете ли, друзья мои, что они осмеливаются утверждать? – воскликнул доктор, влетая как бомба в комнату и даже не здороваясь ни с кем в пылу негодования. – Нет, знаете ли, что они смеют утверждать! Что мой лунный папирус не что иное, как простой эфиопский папирус!.. А? Каково?!

– А кто же это утверждает? – спросили хором Гертруда и ее муж.

– Да наша Академия, черт возьми!.. Оказывается что древние эфиопские цари имели обыкновение заставлять писать свои декреты на амиантовых (асбестовых) листах, и что еще особенно любопытно – употребляли для изложения своих мыслей те же идеографические изображения, какие мы видим на моем Лунном папирусе. Все они видят в этом такого рода совпадения, которые совершенно решают вопрос о происхождении моего папируса в смысле самого обыкновенного древнеэфиопского манускрипта. А в таком случае я оказываюсь на волос от роли лгуна и обманщика, если утверждаю, что привез с собою этот папирус с Луны!