Читаем Мир по дороге полностью

Потом великан затевает танец. В его движениях тоже есть речь, и едва живой венн необъяснимо понимает её. Вот танцор припадает к жёсткой траве и, посрамляя тягу земную, зависает вытянувшись, поддерживаемый лишь пальцами рук и ног. Почти тотчас взвивается в высоком прыжке, и белые перья кажутся крыльями. Босая нога в прах растирает фигурку человека с кнутом, вылепленную из сырой глины. «Ты осилишь путь, которого не пройти мне…»

Мальчик, гибкий мибу, трясётся и стонет, между пальцами, прижатыми к лицу, сочатся неудержимые слёзы. Пёс понимает: некоторым образом он тоже увидел могущественный танец вождя. Но барабаны и взмахи белых крыльев поведали его душе что-то своё…

Проснувшись утром, Волкодав сразу заметил, что матери Кендарат в комнате нет, а со двора пахнет снегом. Он очень тихо оделся, постаравшись не разбудить Иригойена, и вышел наружу.

Снег – немалая редкость для срединного Халисуна – действительно выпал. Да к тому же изрядным, по здешним меркам, слоем в целый вершок. Взрослые ругались и сетовали на греховность наступивших времён. Ребятня визжала и кидалась снежками. Угрюмое небо казалось ещё темнее от земной белизны, с крыш текло. Волкодав пошёл умываться. Снег облеплял и жёг ноги, но эта боль почему-то лишь веселила и радовала. Может, потому, что он волен был, когда захочет, уйти в дом и обуться.

На любом постоялом дворе привечают работящих гостей. Тех, что готовы натаскать дров, вымыть пол и посуду, почистить стойла в конюшне. Иные, особенно безденежные богомольцы, так и путешествуют, отрабатывая постой. Волкодав взял плетёнку для дров и пошёл на задний двор. Печи как раз топились, стряпухи один за другими сажали в горнила, прямо к огню, большие расстегаи, не требовавшие основательного подового жара. Их лепили из очень тонкого теста и начиняли вчерашними колбасками, сыром, солёными огурцами и крошёными яйцами. По слухам, такие пироги были изобретением нищих, собиравших объедки, но что за беда? Готовились они быстро, постояльцы обжигали рты и требовали ещё. И главное, не пропадали никакие излишки.

Ввиду «лютого мороза» чёрная дверь была ещё и завешена войлоком. Волкодав откинул его, вышел наружу и сразу увидел мать Кендарат.

Больше он ни за что не поверит её жалобам на казнящие холода, любезные только детям вечной зимы!.. Кухонные мальчишки глазели на неё, забыв, зачем вышли. Она невозмутимо совершала утреннее правило, стоя на одной ноге на самом верху поленницы. Понять, как она вообще туда забралась, не потревожив поленьев, Волкодаву так и не удалось. Между прочим, она тоже была босиком. Венн присмотрелся к её следам на снегу. Потом оглянулся на талые пятна своих собственных. Он сразу увидел, в чём разница. Маленькая женщина была, наверное, вдвое легче, но её ступни всё равно должны были промять свежий снег до земли. Так вот, отпечатки оказались едва намечены в рыхлом влажном пуху. У крылечка – поглубже, у поленницы – надо было знать, куда смотреть.

Пока венн стоял столбом, посох прогудел ещё раз и умолк. Жрица спрыгнула наземь. Волкодав как раз успел вскинуть глаза. Он не взялся бы ручаться наверняка, но ему показалось, что он увидел не совсем обычный прыжок. Мать Кендарат как будто не заметила высоты в полтора человеческих роста. Сделала шаг – и сошла вниз, спорхнула, точно золотой листок с ветки. Потопталась, окончательно утверждаясь на снегу, и сказала проглотившему язык Волкодаву:

– Вот видишь, и у меня кое-что не совсем ещё получается.

Улица Сломанного Стремени, где некогда жил Каттай, называлась так оттого, что в стародавние времена здесь часто казнили осуждённых злодеев, протаскивая их за конями. Если человек до последнего отстаивал свою невиновность, люди ждали, что верёвки развяжутся или оборвутся. Временами такое действительно происходило, но более других запомнился случай, когда палач полез было в седло, но лопнувшее стремя подвело его три раза подряд.

Теперь казни совершались реже. Воров и убийц стало выгоднее продавать в Самоцветные горы. Каттай наверняка видел рабские караваны, уходившие с торга. А потом и сам ушёл с одним из них, чтобы уже не вернуться. Арзуни наказывала ему быть усердным слугой, помогать другим невольникам и чтить милостивого господина. Она связала ему тёплую безрукавку, купила узорчатые сапожки… Решился ли он оставить караван и подбежать к матери, вышедшей из ворот? Было им позволено напоследок обняться?..