Увидев, куда папа направляется, служащие аэропорта «Котока» порадовались за него и пожелали счастливого пути. «Вот бы и нам за тобой, chale[7]», – сказали они. А вот в аэропорту имени Джона Кеннеди у отца на таможне конфисковали его чипсы.

В то время мама зарабатывала десять тысяч долларов в год, трудясь сиделкой у человека по имени мистер Томас.

– Поверить не могу, что мои дерьмовые детки наняли мне ниггу, – часто говаривал он.

Мистер Томас разменял девятый десяток и страдал Паркинсоном на ранней стадии, однако тремор никак не мешал его способности изрыгать оскорбления. Мама вытирала ему задницу, кормила его, смотрела вместе с ним телевикторину – и посмеивалась, ведь нахал не мог ответить почти ни на один вопрос. Мистер Томас успел сменить пять нянек, но все не выдерживали и сбегали.

– Ты по-ан-глий-ски по-ни-ма-ешь? – орал старик каждый раз, когда мама приносила ему оплаченные «дерьмовыми детками» полезные блюда, а не бекон, которого он упорно требовал.

Лишь на эту работу маму и взяли. Она оставляла Нана с кузиной или брала с собой, от чего вскоре пришлось отказаться, ведь мистер Томас взял за привычку называть моего брата «мелкой обезьянкой». Все чаще ей приходилось бросать сына одного на всю суточную смену и молиться, чтобы он просто спал до утра.

Чин Чину было еще сложнее устроиться на работу. Поначалу его тоже наняли компаньоном к больным людям, но слишком многие отказывались от услуг, едва завидев папу на пороге.

– Кажется, они его пугаются, – однажды сказала мне мама, но не объяснила, как пришла к такому заключению. Она почти никогда не думала о расизме. Даже мистер Томас, что в принципе не звал маму иначе как «этой ниггой», для нее был просто чудаковатым стариком.

Однако, гуляя с моим папой, мама стала замечать, как американцы воспринимают больших чернокожих мужчин. Отец позабыл про гордую осанку, стал горбиться, сжиматься. Особенно ходя по «Волмарту», где его трижды за четыре месяца успели огульно обвинить в краже. Папу отводили в комнатку у выхода, ставили к стене, охлопывали с головы до ног. Он тосковал по родному дому, чувствовал себя униженным и вскоре вовсе перестал выходить на улицу.

Тогда-то мама и нашла пятидесятническую церковь Собраний Божьих на Бридж-авеню. После переезда в Америку службы остались в прошлом, она старалась брать все воскресные смены, ведь по воскресеньям большинство алабамцев покидало дома ради двух священных обрядов – сходить в церковь и на футбол. Американский футбол маму не интересовал, а вот по службам она скучала. Приезд папы напомнил ей, сколь многим она обязана Господу, какая сила кроется в молитвах. Она хотела избавить отца от его страха, а для этого ей требовалось сперва освободиться от своих.

Церковь Собраний Божьих представляла собой маленькое кирпичное строение, не больше дома с тремя спальнями. На фасаде висело табло, где высвечивались послания, призванные зазвать людей внутрь. Иногда они представляли собой вопросы, вроде «Вы уже видели Его деяния?», «Вы обрели Бога?» или «Чувствуете себя потерянным?». Иногда ответы, например «Обойди весь белый свет, Иисуса лучше нет!». Уж не знаю, эти ли фразы привлекли мою мать, но церковь стала ее вторым домом, местом самых искренних молитв.

В тот день, когда она первый раз туда пришла, в святилище по громкоговорителям играла музыка. Завороженная голосом певца, мама медленно двинулась к алтарю по воле этого бесплотного зова. Она преклонила колени перед Господом и молилась, молилась, молилась. А когда подняла голову с мокрым от слез лицом, то подумала, что может и привыкнуть к жизни в Америке.

Глава 8