— Надеюсь, вы не собираетесь возлагать вину за все это на усопшего аббата Антония.

— Мы не можем утверждать, что его решение пошло на пользу.

— Господь покарал нас за грехи.

Керис приуныла. Эдмунд вздохнул:

— Нам, простым людям, трудно знать замысел Божий. Но одно необходимо понять — без моста город погибнет. Мы уже проигрываем Ширингу. Если Кингсбридж как можно скорее не построит новый каменный мост, то скоро станет маленькой деревней.

— Возможно, это и есть Божий замысел.

Суконщик начал раздражаться:

— А возможно, Господа не устраиваете вы, монахи. Поверьте мне, если шерстяная ярмарка и рынок захиреют, здесь не будет ни аббатства с двадцатью пятью братьями, сорока сестрами и пятьюдесятью служками, ни госпиталя, ни хора, ни школы. Может, не будет даже собора. Епископ Кингсбриджа всегда жил в Ширинге. Что, если богатые купцы предложат ему построить великолепный собор на доходы от их процветающей торговли там? Ни рынка, ни города, ни собора, ни аббатства — вы этого хотите?

Карл встревожился. Ему явно не приходило в голову, что крушение моста в долгосрочной перспективе может повлиять на положение аббатства. Но Симеон повторил:

— Если монастырь не имеет средств построить деревянный мост, то чего уж говорить о каменном.

— Но вам придется его построить!

— А каменщики будут работать бесплатно?

— Разумеется, нет. Им нужно кормить семьи. Но мы уже объясняли, что горожане могут собрать деньги и одолжить их аббатству под мостовщину.

— Отобрать нашу мостовщину! — возмущенно воскликнул Симеон. — Вы опять за свое?

— Сейчас вы вообще ничего не получаете, — вставила Керис.

— Почему же, нам отходит плата за паром.

— Так вы нашли все же деньги заплатить Элфрику.

— Это намного дешевле, чем мост, и то наша казна пострадала.

— Паром работает слишком медленно, его недостаточно.

— Не исключено, что в будущем аббатство сможет построить новый мост. Если Господу будет угодно, он пошлет средства. И тогда мы получим причитающийся нам доход.

— Господь уже послал эти средства. Он внушил моей дочери, как собрать деньги. Такого еще никто не делал.

Карл сухо ответил:

— Пожалуйста, предоставьте нам решать, что замыслил Господь.

— Прекрасно. — Эдмунд встал, за ним Керис. — Мне очень жаль, что вы заняли такую позицию. Это катастрофа для Кингсбриджа и для всех, кто в нем живет, включая монахов.

— Я должен слушаться Господа, не вас.

Отец и дочь направились было к выходу.

— Еще одно, если позволите, — остановил их Карл.

Суконщик развернулся в дверях:

— Разумеется.

— Мирянам не дозволяется свободно заходить на территорию аббатства. В следующий раз, когда вам будет угодно повидать меня, пожалуйста, ступайте в госпиталь и пошлите послушника или служку аббатства найти меня, как полагается.

— Я олдермен приходской гильдии и всегда имел прямой доступ к аббату.

— Никаких сомнений, аббату Антонию, вашему брату, было неудобно настаивать на соблюдении обычных правил. Но эти дни миновали.

Керис посмотрела на отца. Он был в бешенстве и стиснул зубы:

— Ну что ж…

— Да благословит вас Господь.

На грязной лужайке Эдмунд и Керис увидели жалкую горстку лотков. Девушка понимала, как тяжело отцу. Большинство беспокоилось, как прокормить семью. Олдермен беспокоился обо всем городе. На лбу пролегла тревожная складка. В отличие от Карла Эдмунд не станет воздевать руки к небу, а будет ломать голову, как решить проблему. Керис стало так жаль отца, она размышляла, чем помочь, если всесильное аббатство не помогло. Отец никогда не жаловался на груз ответственности, просто брал его на себя. Они вышли из монастыря на главную улицу, и, когда подходили к дому, Керис спросила:

— Что же нам теперь делать?

— Но это же очевидно, — ответил отец. — Нельзя допустить, чтобы Карла избрали аббатом.

15

Годвин очень хотел стать аббатом Кингсбриджа. Всем сердцем. Ему не терпелось реформировать финансы аббатства, навести строгий порядок в управлении землями и другим имуществом, чтобы монахам больше не нужно было ходить на поклон к матери Сесилии. Он хотел возвести стену между братьями и сестрами, а потом между всеми монашествующими и горожанами, чтобы иноки могли дышать чистым воздухом праведности. Но помимо этих высоких целей, ризничий страстно желал власти и титулов. По ночам он уже представлял себя аббатом.

— Прибери в аркаде, — говорил он какому-нибудь монаху.

— Да, отец-настоятель, иду.

Годвину нравилось, как звучит «отец-настоятель».

— Добрый день, епископ, — говорил он дружески, вежливо, но без подобострастия.

И Ричард отвечал, как один видный клирик отвечает другому:

— Вам также добрый день, аббат Годвин.

— Надеюсь, вы довольны, милорд архиепископ? — спрашивал настоятель уже более почтительно, но все же не как подданный, а как помощник большого человека.

— О да, аббат, вы проделали прекрасную работу.

— Ваше высокопреосвященство очень добры.

А может быть, в один прекрасный день, прогуливаясь по дворику подле богато одетого монарха, он скажет:

— Ваше величество оказали нам великую честь, посетив наше скромное аббатство.

— Благодарю вас, отец Годвин, но я приехал к вам за советом.