— Я давал тебе дукаты, а здесь есть флорины.

Флорины были того же размера, но у них на одной стороне был изображен Иоанн Креститель, а на другой — символ Флоренции, цветок.

— Но у меня нет тех монет! Я же говорил вам, что потратил. Эти ведь такой же стоимости.

Так-то оно так. А если монахини заметят разницу? Аббат кинул деньги в кошелек на поясе и, не говоря ни слова, вышел. Настоятель торопливо вернулся в собор и нашел Филемона в сокровищнице.

— Монахини собираются устроить проверку, — запыхавшись, проговорил он. — Я забрал деньги у Элфрика. Открывай сундук, быстро.

Помощник приподнял каменную плиту, достал сундучок, вынул гвозди и открыл крышку. Годвин перебрал монеты. Одни дукаты. Но делать нечего. Священник положил флорины на самое дно.

— Закрывай и ставь на место, — велел он подручному.

Тот повиновался. Аббат на мгновение испытал облегчение. Вина частично заглажена. По крайней мере преступление теперь не такое вопиющее.

— Я хочу присутствовать, когда Керис будет считать. Меня беспокоит, заметит ли она, что там, кроме дукатов, и несколько флоринов.

— Вам известно, когда они намерены прийти?

— Нет.

— Я поставлю послушника убирать хор. Когда появится Бет, позовут.

Филемон имел небольшой круг поклонников, ревностно выполнявших его указания. Однако послушник не потребовался. Когда монахи выходили из сокровищницы, появились сестры Бет и Керис. Годвин сделал вид, что увлечен разговором о счетах:

— Нам придется просмотреть ранние свитки, брат. О, добрый день, сестры.

Керис открыла оба сестринских тайника и достала сундучки.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросил Годвин.

Керис не обратила на него внимания. Бет извинилась:

— Мы просто кое-что проверяем; спасибо, отец-настоятель. Мы недолго.

— Работайте, работайте, — добродушно ответил он, хотя сердце молотом стучало в груди.

Керис раздраженно бросила:

— Нам нечего извиняться, сестра Бет. Это наша сокровищница и наши деньги.

Годвин развернул первый попавшийся свиток со счетами, и они с Филемоном сделали вид, что изучают его. Монахини пересчитали серебро в первой шкатулке — фартинги, полпенни, пенни и несколько неполноценных пенни, грубо изготовленных из сплава серебра и использовавшихся как мелкая разменная монета. Были и разнообразные золотые монеты: флорины, дукаты, похожие на них дженовино из Генуи, реалы из Неаполя, более крупные французские мутондоры и новые английские нобли. Бет все время справлялась по маленькой записной книжечке. Когда с первым сундучком закончили, она кивнула:

— Все точно.

Сестры ссыпали монеты обратно, заперли сундучок, поставили в подземный тайник и принялись пересчитывать золотые монеты в другом, вынимая их десятками. Добравшись до дна, Бет удивленно нахмурилась.

— В чем дело? — спросила Керис.

От стыда и ужаса Годвину стало не по себе.

— В этом сундучке только наследство благочестивой верующей из Торнбери. Я хранила его отдельно.

— И что?

— Ее муж торговал с Венецией. Вся сумма была в дукатах. А здесь, я смотрю, и флорины.

Годвин и Филемон прислушались и замерли.

— Странно, — буркнула Керис.

— Может, я ошиблась.

— Но это несколько подозрительно.

— Да нет, почему же. Воры ведь не возвращают деньги, правда?

— Ты права, этого они не делают, — неохотно согласилась сестра Керис.

Монахини закончили считать. У них получилось сто стопок по десять монет — в итоге выходило сто пятьдесят фунтов.

— Точно такая сумма стоит у меня в записях, — сверилась Бет.

— Значит, все совпадает до фунта и пенни, — ответила Керис.

— Я же тебе говорила.

45

Смотрительница госпиталя провела много часов в раздумьях о сестре Мэр. Ее напугал тот поцелуй, но еще больше изумила собственная реакция. Она не чувствовала влечения ни к Мэр, ни к какой-либо другой женщине, мечтая о близости с единственным человеком — Мерфином. В монастыре пришлось научиться жить без него. Мэр была всегда нежна с Керис и, когда никто не видел, касалась ее руки или плеча, а один раз даже щеки. Врачевательница не отталкивала ее, хотя и не отвечала. Просто не хотела огорчать сестру. «Она влюблена в меня, — думала Керис, — а я нет. Если еще раз позволю ей поцеловать меня, бедняжка будет надеяться, а я ничего не могу ей обещать». И ничего не предпринимала, до самой шерстяной ярмарки.

После падения цен, случившегося в 1338 году, Кингсбриджская ярмарка оправилась. Свободной торговле по-прежнему мешал король, итальянцы приезжали каждый второй год, но убытки возмещало ткачество и крашение. Город, правда, мог быть еще богаче, если бы не запрет аббата Годвина на частные сукновальни, перенесший производство в окрестные деревни, но почти все сукно раскупалось и даже приобрело известность как «кингсбриджское алое». Мост Мерфина закончил Элфрик, и люди, телеги, ломовые лошади текли по двум широким настилам.