Читаем Мир без конца полностью

— Керис заявила, что готова поклясться, будто Знахарка не ведьма. Зачем бы ей это? Чтобы отвести от себя подозрения?

— Потому что она невиновна, так же как и Мэтти, ты, лживый лицемер! — выкрикнул Мерфин.

За такое его могли и в колодки посадить, но тут все разом закричали, и оскорбление осталось без последствий. Филемон продолжал:

— А недавно Керис чудесным образом покрасила сукно именно в тот оттенок итальянского алого цвета, которого никак не могли добиться кингсбриджские красильщики. Как же ей это удалось? С помощью магических заклинаний!

Керис услышала низкий рык Марка Ткача:

— Ложь!

— Конечно, она не могла делать этого среди бела дня. Подсудимая разжигала костер на заднем дворе по ночам, что видели соседи.

Суконщица с тревогой поняла, что Филемон оказался усерден. Он говорил с соседями.

— И пела какие-то странные песни. Зачем бы?

Просто напевала от скуки, когда кипятила краски и погружала ткань, но Филемон обладал способностью превращать самые невинные вещи в доказательство злой воли. Обвинитель понизил голос до пугающего шепота:

— Затем, что призывала для тайной помощи князя тьмы… — Филемон повысил голос и выкрикнул: — Люцифера!

Толпа ахнула от ужаса.

— Это сатанинский алый цвет!

Керис посмотрела на Мерфина. Жених был в ужасе.

— Эти идиоты начинают ему верить, — пробормотал он.

К Суконщице вернулось мужество.

— Не отчаивайся. Я еще не говорила.

Фитцджеральд взял ее за руку.

— Подозреваемая использовала не одни заклинания, — продолжал Филемон уже обычным голосом. — Мэтти Знахарка варила и приворотные зелья. — Послушник с упреком обвел глазами толпу. — Может, и в этом соборе находятся развращенные девушки, пользовавшиеся услугами Мэтти.

«Да твоя же сестра», — подумала Керис. Интересно, знал ли об этом Филемон.

— Вот свидетельство одной послушницы, — передал слово обвинитель от церкви.

Встала Элизабет Клерк. Она заговорила тихим голосом, опустив глаза — само монашеское смирение.

— Я буду говорить чистую правду, так как надеюсь спастись. Я была обручена с Мерфином Мостником.

— Ложь! — крикнул зодчий.

— Мы любили друг друга и были счастливы, — продолжала монахиня. — Но неожиданно он переменился. Стал словно чужим. Холодным.

Филемон спросил:

— Ты замечала еще что-нибудь необычное, сестра?

— Да, брат. Я видела у него нож в левой руке.

Толпа снова ахнула. Все знали, что левой рукой пользуются те, кого заколдовали, хотя Мерфин одинаково хорошо управлялся и правой, и левой. Клерк продолжила:

— А потом он сказал, что женится на Керис.

Странно, думала Суконщица, вот так можно чуть-чуть видоизменить правду, и белое станет черным. Она-то знала, что случилось на самом деле. Мерфин и Элизабет были друзьями до тех пор, пока Клерк ясно не дала ему понять, что дружбы ей недостаточно. Фитцджеральд ответил, что не может разделить ее чувства, и они расстались. Но сатанинское заклятие, конечно, куда интереснее.

Может, Клерк и впрямь убедила себя в этом, но Филемон-то прекрасно все понимал. А послушник — орудие Годвина. Как же совесть позволяет аббату поддерживать такие чудовищные наветы? Или он убедил себя, что благо аббатства оправдывает любую клевету?

— Я никогда не смогла бы полюбить другого человека, поэтому решила посвятить свою жизнь Богу, — закончила Элизабет и села.

Керис понимала, что это сильное свидетельство, и на душе у нее стало пасмурно, как в зимний день. Тот факт, что Клерк стала монахиней, придавал ее высказываниям правдоподобия. Похоже на вымогательство: «Неужели можно мне не поверить, когда я принесла такую жертву?» Прихожане затихли, став свидетелями вовсе не такого веселого зрелища, как суд над безумной старухой. Их соседка боролась не на жизнь, а на смерть. Филемон продолжил:

— Самым сильным, милорд епископ, является обвинение близкого родственника обвиняемой, ее деверя Элфрика Строителя.

Суконщица не поверила своим ушам. Ее уже обвинили двоюродный брат Годвин, друг Филемон и Элизабет, но это хуже всего. Со стороны мужа сестры выступить против нее — неслыханное предательство. Конечно, после такого все перестанут его уважать. Элфрик встал. Нарочитая дерзость на его лице сказала Керис, что ему стыдно.

— Я буду говорить чистую правду, так как надеюсь спастись, — начал он.

Девушка поискала глазами сестру, но не нашла. Будь Алиса здесь, она, конечно же, остановила бы мужа. Никаких сомнений, Элфрик под каким-нибудь предлогом велел жене остаться дома. Наверно, бедняжка вообще ничего не знает. Свидетель обвинения продолжил:

— Керис разговаривает неизвестно с кем в пустой комнате.

— С духами? — подтолкнул его Филемон.

— Боюсь, что да.

В толпе послышался ропот ужаса. Керис действительно часто разговаривала вслух, считая это безобидной привычкой, которая, правда, время от времени ставила ее в неловкое положение. Отец говорил, что так делают все люди с развитым воображением. Теперь эта привычка обрекает ее на гибель. Девушка заставила себя смолчать. Лучше пускай говорят что хотят, а потом она опровергнет обвинения по очереди.

— А когда обвиняемая это делает? — спросил Элфрика Филемон.

— Когда думает, что ее никто не видит.

— И что она говорит?