Читаем Мир без конца полностью

— Ты полагаешь, что Филемону нужно собрать свидетельства против Мэтти?

— Ну да.

— Тогда зачем он подошел к тебе? Мог бы догадаться, что ты больше других будешь ее защищать. Получается, он хотел услышать слова в ее защиту?

— Не знаю.

Через высокие западные двери молодые люди прошли на лужайку. Солнце освещало сотни лотков, пестревших товарами.

— Нет логики, — буркнул Мерфин. — И меня это волнует.

— Почему?

— Это как изъян в южном приделе. Его не видно, он незримо тебя подтачивает, и ты ничего не замечаешь, пока не грянет гром.

Алое сукно Керис не дотягивало до качества Лоро Фиорентино, хотя заметить разницу мог только наметанный глаз. У него ткань имела более плотное переплетение, потому что итальянские ткацкие станки почему-то оказывались намного лучше английских. По яркости цвета сукно не уступало флорентийскому, однако окрашено было не вполне равномерно, поскольку итальянские красильщики, конечно же, превосходили опытом английских собратьев. Поэтому девушка просила на десятую часть меньше, чем Лоро.

Но все-таки она торговала, несомненно, лучшим английским алым сукном, которое когда-либо видел Кингсбридж, и дело шло бойко. Марк и Медж продавали в розницу, ярдами, замеряя и отрезая покупателям нужную длину, а Керис вела дела с оптовиками из Винчестера, Глостера и даже Лондона. К полудню понедельника Суконщица знала, что распродаст все за пару дней.

Когда на обед торговля замерла, девушка удовлетворенно прошлась по ярмарке. Они с Мерфином победили. У лотка Перкина негоциантка остановилась поговорить с сельчанами из Вигли. И Гвенда победила. Она замужем за Вулфриком — что казалось невероятным, — и у нее в ногах сидел годовалый пухлый и довольный малыш Сэмми. Аннет, как всегда, торговала яйцами с подноса. А Ральф отбыл во Францию сражаться за короля и, может быть, никогда не вернется. Чуть дальше она увидела папашу подруги Джоби, торговавшего беличьими шкурками. Плохой человек, но, кажется, у него больше нет возможностей досаждать Гвенде.

Керис подошла к лотку отца. Она убедила его в этом году закупить меньше шерсти. Как может не пострадать европейский рынок шерсти, когда французы и англичане сжигают друг у друга порты и корабли?

— Как дела?

— Ровно, — ответил Эдмунд. — Думаю, я правильно рассчитал.

Торговец забыл, что более осторожный расчет не его заслуга, а дочери, но это мелочи. Появилась кухарка Татти с обедом для хозяина: баранье жаркое в горшочке, хлеб и кувшин эля. Важно произвести впечатление состоятельного торговца, но не слишком. Много лет назад Эдмунд объяснил Керис, что покупатели должны считать продавца удачливым, но если им покажется, что они преумножают богатство человека, и без того купающегося в деньгах, то будут оскорблены.

— Хочешь есть? — спросил ее отец.

— Умираю с голоду.

Олдермен встал, чтобы протянуть дочери горшок, но вдруг пошатнулся, издал странный звук — что-то между мычанием и криком — и рухнул на землю. Кухарка завизжала. Керис крикнула:

— Папа!

Эдмунд не ответил. Девушка поняла, что отец потерял сознание, по тому, как упал — безвольно, тяжело, будто мешок с луком. Суконщица подавила крик и опустилась на колени. Торговец хрипло дышал. Схватила запястье и пощупала пульс: сильный, но медленный. У Эдмунда всегда было красное лицо, но сейчас оно стало багровым.

— Что же это? Как же это? — кудахтала Татти.

Керис заставила себя говорить спокойно:

— Это удар. Позови Марка Ткача. Он отнесет отца в госпиталь.

Кухарка убежала. Вокруг собрались люди с соседних лотков. Дик Пивовар покачал головой:

— Бедный Эдмунд. Что я могу сделать?

Старый и толстый Дик не мог поднять Эдмунда. Девушка ответила:

— Сейчас придет Марк и отнесет его в госпиталь. — Она заплакала. — Надеюсь, он поправится.

Показался Ткач. Великан легко поднял Эдмунда и, нежно прижав к себе, пошел к госпиталю, криком прокладывая путь в толпе:

— Эй, осторожнее! С дороги, пожалуйста! Больной, больной!

Керис двинулась за ним. Она почти ничего не видела из-за слез, поэтому держалась за широкой спиной Марка. Вот и госпиталь. Девушка с радостью узнала бугристое лицо Старушки Юлии.

— Позовите мать Сесилию, скорее!

Монахиня торопливо ушла, а Ткач положил Эдмунда на тюфяк возле алтаря. Олдермен был все еще без сознания, глаза закрыты, дыхание тяжелое. Керис потрогала лоб. Что же случилось и почему? Да так внезапно. Только что нормально говорил, а потом вдруг ни с того ни с сего упал.

Пришла мать Сесилия. Ее энергичная деловитость успокаивала. Настоятельница встала на колени у тюфяка, послушала сердце, дыхание, прощупала пульс и дотронулась до лица.

— Дай одеяло и подушку, — сказала она Юлии, — и сходи за кем-нибудь из монахов-врачей. — Аббатиса встала и посмотрела на Керис. — Это удар. Он может поправиться. Мы же можем лишь поудобнее его положить. Врач скорее всего пустит кровь, но в остальном единственное лекарство — молитва.

Этого Керис было мало.

— Я схожу за Мэтти.