Читаем Мёртвая зона полностью

— О-ох! — Чак тяжело опустился в шезлонг с тем страдальческим выражением, которое неизменно появлялось у него на лице при обсуждении прочитанного. Сквозь природный оптимизм и добродушие нет-нет да и проглядывали страх и растерянность. Причем страх был сильным, а растерянность — полной. Потому что в современном мире читают все, а неграмотный человек в Америке — это динозавр, неведомо как попавший в наше время. Отлично понимая это, Чак с ужасом ждал начала нового учебного года и вполне реальных неприятностей.

— Всего пара вопросов, Чак.

— А смысл? Ты же знаешь, что я на них все равно не отвечу.

— Ответишь! На этот раз ты точно на все ответишь.

— Я никогда не понимаю того, что читаю, и ты в этом давно убедился. — Чак насупился, и вид у него был несчастный. — И мне непонятно, зачем ты у нас остался, разве что из-за еды.

— Ты ответишь на мои вопросы, потому что они не про книгу.

Чак поднял голову.

— Не про книгу? Тогда зачем задавать их? Я думал…

— Доставь мне удовольствие ладно?

Сердце Джонни бешено колотилось, и он вдруг понял, что сам боится, правда, совсем не удивился этому. Он давно выжидал подходящего случая, и сейчас такая возможность наконец представилась. Миссис Четсворт не крутилась поблизости и не бросала на них озабоченные взгляды, отчего Чак только нервничал. В бассейне не плескались приятели Чака — при них чтение вслух казалось ему унизительным занятием отстающего первоклашки. Но самое главное — сейчас здесь не было отца Чака, которого он боготворил. Роджер уехал в Бостон на заседание комиссии по охране окружающей среды, где обсуждалось загрязнение водоемов Новой Англии.

Из книги Эдварда Стэнни «Исследование необучаемости»:

— И что вы при этом почувствовали? — спросил я у Руперта Дж.

— Объяснить, что я почувствовал, невозможно, — ответил он. — Я испугался, но отчаяние, охватившее меня, было гораздо сильнее страха. Я ощущал свою неадекватность и полную никчемность. Из-за заикания я всегда комплексовал, а тут добавилось и чувство беспомощности!

— А что-нибудь еще вы чувствовали?

— Да. Я чувствовал зависть, потому что огонь заметит кто-то другой и…

— Станет героем, спасшим жизни?

— Да, именно так. Я — единственный, кто увидел, что начинается пожар. А ничего, кроме «П-п-п-п…», как заевшая пластинка, выдавить из себя не мог. Неполноценный член общества — иначе и не скажешь.

— И как же удалось преодолеть этот барьер?

— Накануне у моей матери был день рождения. Я купил ей букет роз. И вот со всех сторон на меня продолжают шикать, а я стою и думаю, что сейчас открою рот и закричу что есть силы: «Розы!» Я знал, что это слово мне удастся.

— И что было дальше?

— Я открыл рот и заорал что было сил: «Пожар!»

Джонни прочитал об этом случае восемь лет назад в предисловии к книге Стэнни, но помнил о нем до сих пор. Он всегда считал, что ключевым словом в воспоминаниях Руперта Дж. было «бессилие». Если мужчина считает, что в какой-то конкретный момент для него нет ничего важнее, чем проявить состоятельность в постели с женщиной, то риск импотенции увеличивается в десятки, если не в сотни раз. А если самым важным на свете становится чтение…

— А у тебя есть второе имя, Чак?

— Мэрфи, — ответил тот с ухмылкой. — Ужас, правда? Девичья фамилия матери. Но если проболтаешься об этом Джеку или Элу, то сильно пожалеешь: я не посмотрю, что ты такой худой.

— Не проболтаюсь. А когда у тебя день рождения?

— Восьмого сентября.

Джонни засыпал Чака вопросами, не давая времени на размышление, правда, ответы и не требовали раздумий.