Читаем Минерва полностью

«Неужели я суеверна?.. Он говорит о богослужении, которое наполнило лучшие годы моей жизни. Но ведь это была только игра. Что ж, если она надоела мне. Я окружила себя декорациями и символами: Паллада, ее храм, в котором я славила ее, зал, который я воздвигла для нее, души в мраморе, статуи — мои подруги, та женщина на террасе с ее белой угрозой — все это гнетет меня и вызывает во мне скуку. Я отодвигаю их в сторону, будто они сделаны из папки. Я хочу опять быть свободной, совершенно свободной, искать новую страну и жить на неведомый лад».

Она воскликнула:

— Какая удачная шутка, господин фон Зибелинд. Вы так внезапно открываете нам свои таланты!

— Счастье, герцогиня! Счастье вызывает наружу все хорошее, что есть в нас.

Он был растроган, и чувство, прорывавшееся сквозь застывшую в холодной непристойности маску, возбуждало ужас, как нечто противоестественное. Он сидел в прямом кресле, заложив ногу за ногу, положив руки на ручки кресла, и предоставлял любоваться собой.

— Я сознаюсь, что всегда страшно гордился своим сходством с Кокелико. Вы, вероятно, давно заметили его.

— Сходство со старой бабой! — оскорбительным тоном заметил Якобус.

— Почему нет? — мягко и самодовольно ответил Зибелинд. — Мне понадобилось только немного румян.

Мортейль нагло заметил:

— Так как вы уже и раньше были совершенно покрыты ими.

— Второй номер! — прокричал Зибелинд, поднимаясь. С воды донеслись звуки польки. Он спел несколько тактов, оборвал и сказал:

— Лели Олимпия не может больше заставлять нас ждать… видите, вот и она.

Он довел строфу до конца, не спуская с возлюбленной своего обольстительного взгляда кокотки.

— Миледи, найду ли я у вас одобрение? Бланш де Кокелико поет в честь вас, миледи… Твоя гондола здесь, дорогая? — тихо и взволнованно спросил он. Она сердито ответила:

— Что за наглость! Кто эта неприличная фигура?

— Я Готфрид, — шепнул он. — Но, однако, моя маска должна быть хороша!

— Я не знаю никакого Готфрида — или, если и знаю, то очень мало. И у меня нет никакого желания возобновлять это знакомство.

— Какая остроумная шутка, миледи!

Он подпрыгнул на одной ноге.

— Вы, по-видимому, в удивительно веселом настроении. Неужели я причиной этого? Мне очень жаль. Вы возбудили мое любопытство тем, что говорили так горько и так глубокомысленно. Можно было испугаться; не все даже было понятно. В вашем глупом счастье я нахожу вас просто unfair.

Он засмеялся и подмигнул.

— Ведь я Бланш де Кокелико, очень худая женщина, а вы — очень полная. Вы, конечно, слышали об искусстве, которым знаменита Бланш? Лишь теперь мы будем любить друг друга, миледи.

— Я сейчас потребую, чтобы вам указали дверь, — сказала она, смерив его взглядом через плечо и отходя. Он вдруг начал дрожать с головы до ног, но смеялся таким же порочным смехом, как прежде.

— Значит, сегодня вы не возьмете меня с собой? — спросил он, следуя за ней.

— Он разыгрывал из себя одинокого и страдающего, а был просто неприличным субъектом, — заметила она, возмущенная обманом.

— Время терпит, я понимаю шутки, — уверял он.

Он сделал пируэт и, заметно хромая, вернулся к обществу. Он тотчас же с хриплыми выкриками запел следующую строфу. Не успев кончить, он опять бросился к леди Олимпии.

— Но завтра наверно! — настойчиво просил он с такой судорожной улыбкой, что слой румян на его лице заметно двигался взад и вперед.

— Что это за человек, от которого никак нельзя отделаться? — спокойно и громко спросила она. Он вдруг вскинул кверху левую руку и упал навзничь с сильным треском, не сгибаясь, так что на шелковом платье не образовалось ни одной складки.

— Этим должно было кончиться, — спокойно сказала леди Олимпия.

— Конечно, это можно было предвидеть весь вечер, — объявил Мортейль, вставляя в глаз монокль. Якобус с бешенством перешагнул через тело Зибелинда.

— Это омерзительно, мы не должны были допускать этого.

— Это забавляло герцогиню, — сказал Сан-Бакко.

— И доставляло удовольствие всем нам…

Он пробормотал со стыдом, опустив голову.

— Как это вообще было возможно.

— Не правда ли, это было жутко — уже давно? — сказала Джина Беттине.

Обе женщины тихо последовали за лакеями, которые унесли Зибелинда. Один держал его за ноги, другой — за голову; они вынесли несчастного, точно длинную восковую куклу, — ловкое подражание пороку. Они положили его на кровать через три комнаты. Джина смотрела на него, содрогаясь перед женщиной, которая раздавила его. Беттина с наивным любопытством заглядывала через ее плечо.

— Жаль, — сказала она, — было так весело.

— В самом деле?

— Нет, — в сущности нет.

Она указала на лежащего и в горестном порыве прибавила:

— Бедный человек! С Якобусом дело обстоит точно так же.

— О! — произнесла Джина. Беттина безнадежно покачала головой.

— Он слишком любит ее.

— Вы видите это и страдаете, не правда ли?

Беттина жалобно шепнула:

— Да.

— Когда нибудь это прекратится.

— О, нет, он слишком несчастен. Больше, чем человек может себе представить. Он сам мне это сказал.

— Я знаю это: и он, и — герцогиня. Когда двое мучат друг друга, я это замечаю.