Читаем Милосердие полностью

И если б она была по крайней мере уверена в своей правоте! В том, что имеет все основания возмущаться! Дело даже не в том, действительно ли правда то, за что она осуждает мать, а можно ли, порядочно ли ее осуждать. Не зря же Агнеш третий год училась на медицинском: она тоже успела усвоить тот способ смотреть на людей, который столь свойствен был коллегам-мужчинам, гордившимся, что им известны биологические пружины, действием которых объяснимы самые разные проявления жизни… И дело вовсе не в том, что она осуждает мать за то, что — если бы дело касалось ее — ей бы было дозволено! С Ветеши она порвала как раз после того, как он — пускай, может быть, не в виде прямого намека — принялся рассуждать о любви на такой медицинский манер. Например, что женщина в двадцать лет уже должна жить половой жизнью. Употребил он при этом латинское, куда более точное слово, и то, что оно похоже было на другие свежезаученные врачебные термины и на лекциях, семинарах употреблялось чуть не каждый день (даже ей пришлось произнести его на одном из зачетов), в изумленном ее восприятии мало смягчало повседневный его грубый смысл. И пожалуй, именно это слово стало тем небольшим толчком — словно взмах весла, — с которого и началось их отдаление друг от друга. Не потому только, что слово это показывало: Ветеши видит в ней лишь студентку-медичку, которую нетрудно заполучить, — оттолкнул Агнеш грубый смысл его представления о любви. Пусть он, собственно говоря, прав: ей было всего лишь двенадцать, когда под сосками детской груди она заметила набухающие холмики, — и с тех пор уже восемь лет живет как бы в тени того факта, что биллионы сперматозоидов, заставляющих мужчин города ежедневно гоняться за юбками, могли бы и ее сделать беременной. Она же ходит меж ними со своей сумкой под мышкой, и душа ее не только не расслабляется, но, напротив, ее защищает некая прочная пленка, которая делает все труднее приемлемой мысль о том, что ей предстоит отдаться мужчине. Разве это не противоестественно? Разве это здоровое состояние? И все-таки она чувствовала, что должна ждать, должна дождаться чего-то, что годы девственности меж «половым созреванием» и неким иным созреванием, может быть, нужны как раз для того, чтобы не отдать себя, в качестве легкой добычи, кому-нибудь случайному, недостойному. Однако по отношению к другим она не умела быть столь же безжалостной; она не была уверена, что имеет право требовать «противоестественного» и от них. Это лишало ее уверенности и в отношениях с матерью, особенно поначалу (тогда отравление новыми знаниями было еще совсем свежим), пока еще можно было как-то помочь ей. Сколько раз она слышала от нее: «Я лучшие годы прожила одна, без мужа». В самом деле, ей было всего тридцать пять, когда мобилизовали мужа. Она говорила часто, да и на фотографиях видно, какой «бледной немочью» была она в барышнях. Вон и на том снимке, где она держит ее на руках: бледное, с прозрачной кожей девичье лицо; а ведь она, Агнеш, родилась лишь спустя три года после свадьбы: мать никак не могла забеременеть. Лишь постепенно, шаг за шагом обрела она настоящую женскую форму, а когда пришла запоздалая зрелость — то, что она называла лучшими своими годами, — разразилась война и швырнула мужа бог знает куда, за семь-восемь тысяч километров от дома; потом даже письма, и без того все более редкие, все меньше внушающие надежды, перестали от него приходить. Пусть Агнеш знает биологию, видит в анатомичке остывшие трупы — о том, что связывает людей (не о душевном влечении друг к другу, а о физиологии), у нее, как у любой другой девственницы, не было серьезных познаний. Она скорее лишь верила в то, что существует физическая страсть, вожделение, как верила, например, что существует неодолимая тяга к морфию, странное действие которого, порождающее причудливые видения, неведомо было ей точно так же, как и телесная близость. Но, не зная, она и не смела без колебаний осуждать все это. Когда она, еще девочкой, заняла отцовское место в большой кровати, внимание ее привлекла длинная, скорее годная для того, чтобы закрывать окно от сквозняка, подушка, которой раньше там не было; из какой-то инстинктивной неловкости она так и не посмела спросить о ее назначении. Позже она часто гнала из головы нет-нет да мелькавшее подозрение, что мать, когда ее очень уж допекало желание, обнимала эту подушку вместо отца, так же, как и ее, Агнеш, подушка во времена ее увлечения Ветеши, да и раньше, не оставалась только подушкой — предметом, состоящим из наволочки и перьев. Справедливо ли после этого требовать от женщины, достигшей расцвета и, пожалуй, никогда не любившей по-настоящему своего мужа, требовать, исходя из какой-то допотопной морали, чтобы она и не претендовала на иную замену?