Читаем Миледи Ротман полностью

Григорий Семенович, блуждая взглядом по столу, мигом рассадил затомившихся гостей, рассовал по какому-то заранее решенному замыслу. Ротман оказался рядом с тетей Фирой из Житомира. От нее пахло старостью, чесноком и духами. Старуха была не то рыжая, не то ржавая, и сквозь редкие истончившиеся волосы просвечивала веснушчатая кожа. Что говорить, старость не красит. Но зубы у тетки были золотые, ногти наведены фиолетовым лаком, а на узловатые пальцы с взморщеннои кожею вздернуты массивные перстни и кольца, а в обвисшие уши внизаны дутые колеса, а по плечам лежали черные бельгийские кружева. Соседке было лет сто иль двести, но она отчаянно молодилась, прятала прожитые годы, и выпавшие бровки были усердно натерты тушью, а обочья глаз обложены голубыми тенями.

— Вы очень интересный мужчина. — прошепелявила старбеня, едва открывая рот, и сразу же захлопнула губы, наверное, боялась потерять золотые челюсти. И нечаянно шатнувшись, прижалась к плечу Ивана, как бы вызывая его на игру.

«Смешная бабка», — уважительно подумал Иван и, наконец-то вспомнив про жену, отыскал ее взглядом. Миледи фыркнула и отвела глаза. Хозяин присоседил гостью к себе и сейчас споро, умело обихаживал ее, навострился, как коршун на курочку, отбившуюся от петуха.

— С чего начнем, сударыня? — Иван с нарочитым вниманием приклонился к соседке.

— Ой, чего-то ничего не хочется. Прямо никакого аппетита нет, — жеманно заотказывалась соседка, но глаза ее азартно заблуждали по столу, наискивая для зачина самое сладкое. — Ну, рыбки разве да салатику мясного самую малость.

Иван щедрой рукою наполнил тарелку. Чего мелочиться, правда? Аппетит приходит во время еды: лишь разжуй стебелек укропчику, узелочек петрушки и стрелку лучка, и тут такой ествяный розжиг случится, так утробушка тоскующая воспоет, что только подкладывай еды и не зевай. Подобное и случилось со старенькой: она будто для виду побродила задумчиво вилкою по закуске, лишь примерилась к тарелке, ан посудина-то уже пустая. Не ленясь ухаживал Ротман за тетей Фирою, и та с такой вот вялой полуулыбкою, со старческой усталостью в тусклых глазах испробовала и трещочки подгорелой, и тарталеточек, и всяких салатцев, и вина пригубила, звякнув зубками о хрустальный фужер, оставив багровый следок от накрашенных губ. Иван пил, не закусывая, с какой-то необычной для него настойчивостью; лишь однажды положил на зубок семужье малосольное перо и с волчьим хрустом разгрыз рыбий хрящик. Скоро хмельной жар завладел мужиком, и Ротман полюбил и тетю Фиру из Житомира, и тетю Миру из Воронежа, и их племянника с косоватеньким, вечно смеющимся взглядом. Ему радостно стало, что угодил из мира тесного, заскорузлого и расхристанного в круг теплых, жизнерадостных и любвеобильных людей, ставящих себя на одну ногу с Господом Богом; недаром же из этого круга, из этой вековечной живорождающей спайки появился Христос и повел все народы мира за собою, И завороженное мировое стадо поплелось сначала с натугою, как подневольное, а после же со стихирами и песнями, понуждая себя жить по тому укладу, что заповедовал Иисус. Ротману показалось, что в инвалидной коляске, приклонив слегка голову набок, мерцая остановившимся задумчивым взглядом, сидит сама Божья Матерь в предвкушении родин, сложив расслабленные от хвори руки на истертые бархатные подлокотники. Хмельно блуждал Иван взглядом по застолью и уже запоздало услышал необычное звяканье длинных ножей, словно бы их приготавливались точить. Это хозяин поднялся со стула, подпирая ребро стола округлившимся пузцом и велюровым кафтанцем с витыми шнурами.

— Посмотрим, как наточены ножи, — возгласил любимый всеми Григорий Семенович и полоснул лезо о лезо, издав скребущий железный звяк.

Счастливая тетя Фира из Житомира опередила всех и хрипло вскричала:

— Хорошо наточены, хорошо наточены…

— А это смотря кого резать, — снова поддел племянник Виля.

Глаза у него встали чуть накось, иль так показалось от выпитого, и под бараньей шапкой волос, низко надвинутых на лоб, походили на беспокойных мышат; они сновали по столу и никак не могли споткнуться и остыть.

Хозяин засучил рукава кафтанца, обнаружив густо обметанные шерстью полноватые руки, и придвинул блюдо к себе. Потом взвел глаза в потолок и прочел, едва шевеля губами, какое-то наставление, понятное лишь посвященным.

— Припоздал, племянничек, с рыбою. Порядок забыл. Совсем русским стал, — упрекнула тетя Мира из Воронежа. У нее был мясистый, в породу Фридманов, нос и тугая черная волосня на голове, побитая сединою, и жирные хвосты бровей.

Григорий Семенович слегка смутился, но намек проглотил: с тетей Мирой вздорить — себя живым закопать в могилку.

— Ха-ха-ха, — засмеялась Люся. — Сколько помню его, никогда он евреем-то не был. Наверное, забыли обрезать.

— Это никогда не поздно, — заступилась тетя Фира. — Мы сегодня Гришеньку обрежем. Вот еще поедим — и обрежем.