Читаем Милая , 18 полностью

Габриэла Рок услышала звонок и пошла откры­вать. В дверях стоял Александр Брандель.

—     Входите, Алекс, — сказала она, закрывая за ним дверь и принимая от него пальто и шляпу.

—     Он здесь?

Габриэла показала на балкон.

—     Прежде чем я пойду к нему, скажите...

—     Не знаю, Алекс, — покачала она головой, — бывают дни, когда он мечется, как зверь в клет­ке, а бывают дни, вот, как сегодня, когда си­дит, насупленный, как сыч, и пьет, не произ­нося ни слова. Вчера и сегодня он ходил с кем-то встречаться. Зачем — не знаю, не хочет мне довериться.

—     Ясно, — сказал Алекс.

—     Я еще не видела, чтобы кто-нибудь так тя­жело переживал поражение. При его-то гордости... Похоже, что он хочет пострадать за тридцать миллионов поляков.

Она открыла дверь на балкон. Андрей тупо смотрел на груды развалин. Ей пришлось раз пять его окликнуть, прежде чем он обернулся.

—     Андрей, Брандель пришел.

Андрей вошел в комнату. Небритый, глаза мут­ные от запоя и недосыпания. Подошел прямо к бу­фету и налил себе водки.

—     Я вам сделаю чай, Алекс, — засуетилась Габ­риэла.

—     Нет, — приказал Андрей, — останься. Хочу, чтобы ты выслушала великие рассуждения высоко­умного сиониста. Перлы мудрости хлынут как май­ский дождь. Будь у нас ведро — собрали бы их.

Он выпил и налил себе второй стакан. Габриэ­ла присела на краешек стула, а Брандель подо­шел к Андрею, отнял у него стакан и поставил на стол.

—     Ты почему не пришел сегодня на заседание исполнительного комитета?

—     А ты разве не слышал? Нет больше бетарцев. Приказ за номером двадцать два комиссара Вар­шавы.

—     Заседание было очень важным. Нам нужно вы­работать тактику перехода на нелегальное поло­жение.

—     Габи, — подошел к ней Андрей, чмокнув гу­бами и хлопнув в ладоши, — рассказать тебе сло­во в слово, о чем сегодня говорили? Значит, так. Сусанна Геллер кричала больше всех, пото­му что с войной у нее прибавилась масса сирот, а наша добрая Сузи готова их всех принять, всех до единого. А завтра герр Шрекер издаст приказ о том, что сироты объявляются вне закона. Но вы нас еще не знаете! Наш Брандель закон обой­дет, хитрец такой! Он у нас из любого положе­ния выкрутится! ”Отныне, — объявляет он, — мы будем называть сирот послушниками, а бетарский приют — монастырем Святого Александра”. Тут вскакивает Толек Альтерман. ”Товарищи, — гово­рит он, — я в десять раз увеличу урожай на фер­мах, потому что это и есть сионизм в действии”. Потом берет слово Анна, наша дорогая Аннушка. ”Позвольте мне сообщить, что Краковская группа хором поет ”Сплоченность на веки веков”...

—          Может, хватит?

—          Нет, Алекс, у меня бывают собрания поинте­ресней.

—          Как же, слышал, знаю. Очень интересный план ты наметил.

—          Какой план? — спросила Габриэла.

—          Ты почему же ей не рассказываешь, Андрей?

—          Андрей отвернулся. — Не хочешь? Ну, тогда я расскажу. Он собирается взять с полсотни наших лучших парней и убраться из Варшавы.

—          А кучка идиотов во главе с Алексом, — Анд­рей снова обернулся к нему, — пускай продолжа­ет болтать на собраниях, пока немцы не спустят с них шкуру и не выпустят из них дух. Да, я возьму человек пятьдесят, перейду границу, раз­добуду в России оружие, вернусь обратно и на­пишу несколько своих приказов о дорогах снаб­жения для немцев.

—          Почему ты мне ничего не рассказал? — спро­сила Габриэла.

—          Я же тебе говорил: уезжай с американцами в Краков. У меня до сих пор лежат твои докумен­ты. Вот тебе и будет от меня подарок перед мо­им уходом.

—          Но почему же ты мне не сказал?

—          А зачем? Чтобы вы между собой сговорились и уложили меня в споре на обе лопатки?

—          Никто не собирается с тобой спорить, Анд­рей, — сказал Алекс. — Все и без спора ясно: тебе запрещается осуществлять твой план.

—         Слыхали! Новый комиссар нашелся приказы из­давать!

—         Не возьмешь ты пятьдесят наших парней: они нужны нам, чтобы спасать жизнь другим.

—         Пой, ласточка, пой!