Читаем Мийол-странник полностью

То есть призвал младшего зверодемона, врезал этой суке по мозгам каким-то специальным ритуалом — и под управлением своего старого, изощрённого, садистического умишки отправил улучшать физическую форму ученика. Насчёт суки совсем не в переносном смысле: называть её по канону Охотников следовало Бронированной Волчицей Паники. При этом Щетина обещал со временем передать тварину Мийолу в полное владение, потому как хорошему призывателю без нормальных, живых помощников — просто никуда. Но сам потенциальный наследник школы Безграничного Призыва склонялся скорее к тому, чтобы впоследствии просто распотрошить суку и отдать её Ядро Сути гномам за полцены. Невзирая ни на какую пользу от живого подавителя пятого уровня: крайне прочного, быстрого, чуткого и умеющего вдобавок нагонять совершенно чудовищной жути — такой, что сердце в груди чуть не останавливается.

Шак отделалась легче всех. Её Старик Хит просто рекрутировал в служанки.

А чтобы отмывать каменные полы и протирать от пыли всё запылившееся оказалось не так скучно — поручил ей замену освещения. Во всём немаленьком подземелье. Так что алурина исходила его своими ногами до самого последнего закутка и собрала все банки с окончательно сдохшей коллоидной основой. А в те банки, коллоид в которых после перемешивания ещё на что-то годился, внедряла первоуровневое двухсимвольное заклинание Свет, в котором одноимённую руну дополнял стабилизирующий контур.

Кавилла с Сеиной, занимавшиеся в Лагере-под-Холмом примерно тем же и бравшие за обновление эликсиров небольшие деньги, тратили на одну банку всего пару минут. Щетина, если не соврал в беседе при проверке ритуалом комплексной оценки Энхелитта, управился бы за полторы. Для Шак задача выходила сложнее: поначалу на один эликсир с непривычки тратилось больше получаса. Но вскоре алурина довела результат до десяти минут на банку и упорно работала над дальнейшим его улучшением… с чем весьма помогало переданное Мийолом, гравированное в ауре и работающее без перерывов Управление Памятью.

Так что благодаря Шак жизнь в подземелье становилась всё светлее. Буквально.

…конечно, случались и моменты отдыха. Особенно когда Старик Хит позволял себе вместо обычной дозы фишле удвоенную или даже утроенную. Поначалу молодёжь иногда ещё общалась с ним в такие моменты, испытывая сложную смесь лёгкой брезгливости, болезненного интереса, презрения и постыдной насмешливости. Под удвоенной дозой старик окончательно впадал в тихое добродушие, называл алурину — «котяткой», Рикса — «юнгой», а Мийола — «старпомом». Причём полностью переставал повышать голос, зато начинал травить довольно любопытные байки про времена своей юности и молодости.

Увы, любопытными они казались только в первый раз. Двойная доза зацикливала его на одних и тех же воспоминаниях, которые он излагал не совсем уж одинаковыми, но довольно-таки близкими словами. Притом чаще всего повторялся рассказ об эпизоде с участием самого Щетины, «бабёнки из курасов с во-о-от такой кормой, представляешь?», «кошечки с мяконькой шёрсткой и горячей дыркой», а также полным бочонком тёмного пива.

Под тройной же дозой старик медленно, но с минимальными паузами изливал примерно следующее, не особо замечая, есть ли у него собеседники:

— И вот тогда мы как стали валяться, собрали со всего города, ты понимаешь, вообще до самого крайнего в архипелаге, обогнули, а там идёт такая краля, что я бы даже вовсе не подумал, ведь такой дружбан был, а я ему кишки намотал на ворот и поднял якорь, сразу врубили наискось по песку, там ещё чайки орали, как будто их всей командой натягивают, иначе буксировка в полный штиль морока ещё та, непременно скрысят самое вкусное, а почему бы и нет? Но ты слушай, потому что больше такого нигде не выловить и не догнать…

В таком жалком состоянии Щетина, разумеется, ничего не мог (ну, кроме бормотания без особых следов смысла), да и в последующие примерно сутки тоже. Потому что сперва, умолкнув, впадал в подобие мёртвого сна часов так на четырнадцать, а оставшиеся четырнадцать часов тихо сидел в своей комнатушке за дверью, единственной на всё подземелье, мучимый жуткой смесью наркотического похмелья и остатков не вполне прокуренной совести.

После чего выходил и принимался за всех, но особенно за Мийола, с особым усердием.

Тот же, как ни удивительно, всего за месяц вполне привык к бешеному режиму, учителю-садисту-фишлеру, интересной библиотеке, не изученной пока и на одну десятую, царапающим гортань фразам кузура, странноватым, но съедобным блюдам, вышедшим из рук Рикса. Привык даже к почти исключённой из повседневной жизни магии. Исключить её из жизни вовсе он бы не сумел, потому что даже при самом горячем желании Атрибут сидел у него за грудиной и работал вне зависимости от его желания либо нежелания. Однако Мийол сумел перевести его в новый режим, который можно было описать как «расширение связано и сокрыто».