Каждый день что-то отключается; по словам Леи, потому что судно автоматически перенаправляет электроэнергию в автопилот: он потребляет больше всего остального и остается самой важной из бортовых систем — за исключением системы навигации. Мы остались без телевизора, без холодильника для продуктов. Повезет, если дойдем до теплых краев, прежде чем отключится отопление. Горячая вода то есть, то нет, кто-то из нас постоянно проверяет, как она там, когда можно быстренько принять душ или налить чашку чая. Скоро отключается и автопилот: аккумулятору не хватает мощности его поддерживать. А на следующий день и система навигации.

Никто не говорит об этом ни слова. Постоянно предпринимаются попытки починить то, что отключилось. Лея и Дэш днем и ночью копаются в оборудовании, иногда что-то удается запустить, по большей части — нет. Остальные круглые сутки поддерживают судно в движении, вычерпывают воду из моторного отсека и с палубы, следят, чтобы всюду было сухо. Без автопилота Эннис почти не спит и проводит все дни над лоциями, компасом и секстаном — прокладывает курс так, как это делали моряки древности. Все это очень страшно, я чувствую, как по членам команды волнами прокатывается страх, но при этом вижу, как в капитане тихо проклевывается росток самозабвения — мы возвращаемся к тому, как когда-то жил мир. Этот океан Эннису не знаком, и все же мне кажется, что есть в его сердце древний уголок, которому ведомы все океаны — как они ведомы древнему уголку и моего сердца.

Не только мы с Эннисом, но и все члены экипажа ищут утешения в красных точках — крачках. Они один за другим поднимаются на мостик, чтобы отогнать растерянность, убедиться, что маячки надежды ведут нас верным курсом.

— Пора остановиться, — долетают до меня однажды слова Аника, обращенные к капитану. — У нас были грандиозные планы, мы далеко продвинулись, но теперь, брат, все кончено. Птицы слишком нас опередили, да и судно разваливается.

Я думаю: теперь всё. Невозможно вот так брести до бесконечности.

Эннис же только и отвечает:

Пока рано.

Я смотрю, как капитан возвращается на мостик, как Аник смотрит вслед своему другу. Знаю, что Эннис, видимо, думает: мы слишком далеко зашли, останавливаться поздно. Он еще не добрался до той черты, которую не может пересечь. Не знаю, где проходит моя черта, но и я до нее еще не добралась.

Я осторожно подхожу к старшему помощнику, пытаюсь его подбодрить.

— Он проведет нас через все это, — произношу я мягко. — Он сильный.

Аник, не глядя на меня, горько усмехается:

— Чем ты сильнее, тем опаснее для тебя мир.

22

ИРЛАНДИЯ, ГОЛУЭЙ.

ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

В первую годовщину нашей свадьбы самое сильное мое чувство — изумление. Найл ничему не удивляется, а я, по крайней мере частью своей души, про себя полагала, что это всего лишь фривольное приключение, которое в итоге ничем не кончится. Мы обнаружим друг в друге слишком много неприятного, я запаникую, сбегу, ему станет со мной скучно. Иногда за уборкой мне начинает казаться, что мы на пару играем в игру «Кто первый струсит», и я начинаю гадать, кто первым признает, какие мы все-таки идиоты, пойдет на попятный, рассмеется, выбросит белый флаг и объявит: занятно было, да, дружок, а теперь все, вернемся каждый в свою настоящую жизнь, займемся поиском настоящих мужей и жен. Сосуществовать с незнакомцем — значит жить в наготе, мучительной, постыдной.

Но сегодня — как, собственно, и каждый день — я поражаюсь тому, как крепко мы друг в друга влюбились.

Вот это удача. Вот это сила воли.

В честь годовщины мы отправляемся погулять в город, дрейфуем из одного паба в другой, в каждом выслушиваем музыкальную программу. Мне очень нравится это занятие, потому что в звуке скрипки я всегда чувствую нечто необъяснимо родное. Музыканты садятся на свои места, музыка крепнет, всеобщее удовольствие почти что можно пощупать.

Через некоторое время тональность песен становится медлительной, печальной. Мне откуда-то знакома эта мелодия… Ответ приходит без всякого предупреждения. Ее играла бабушка, ее же напевала за стиркой: «Раглан Роуд».

Найл берет меня за руку:

— Что не так?

— Ничего, все в порядке. — Я трясу головой. — Тебе никогда не казалось, что ты родился в чужом теле?

Он сжимает мои пальцы.

Я спрашиваю:

— Ты как думаешь, ты кто такой?

Найл отпивает вина. Видимо, пытается не закатывать глаза.

— Без понятия.

— Мы целый год каждый день вместе, а для меня ты по-прежнему чужой.

Мы вглядываемся друг в друга.

— Ты меня знаешь, — заявляет он твердо. — Знаешь все, что важно.

Видимо, это правда, ощущается правдой.

— А кто я такой? — повторяет Найл. — Какая разница? Как на это ответить? Как бы ты ответила?

Кто я такая?

— Ты прав, я понятия не имею, — говорю я. — Но мне кажется, правда осталась где-то в том дне, когда ушла мама. Иначе почему я все время в него возвращаюсь? Почему не могу ее не искать?

Найл целует мне руку — это и его рука, целует губы, которые тоже его.

— А моя, видимо, живет в тех днях, когда мама оставалась рядом, — бормочет он.

— Она хоть пыталась?