Читаем Миграции полностью

Гостиничный номер в Сент-Джонсе вызывает клаустрофобию: в него набилось четверо мужчин и две женщины. Я сижу, высунув голову в открытое окно, и курю. Бэзил — он угостил меня сигаретой — сидит напротив; я выкурила три штуки, пока он тянул одну. Эннис не хочет злоупотреблять гостеприимством Гэмми, поэтому мы вернулись в город, ждем новостей о состоянии Самуэля и вяло пытаемся сообразить, как теперь собой распорядиться. Капитан весь день не появлялся. Аник говорит, Эннис пошел на «Сагани», чтобы скорбеть в одиночестве.

Мы сходили на пункт береговой охраны, получили разъяснения по поводу того, что новый закон предписывает делать с нашим судном. Если оно стоит не в порту приписки, оно будет заморожено на тридцать дней, после чего Эннис обязан отвести его назад к причалу на Аляске, не уклоняясь от курса, под наблюдением представителя морской полиции.

Я единственная, кому некуда податься. Если вернусь в Ирландию, меня сразу схватят за нарушение подписки о невыезде.

Мне остается одно: найти иной способ последовать за двумя оставшимися крачками.

— Ты как там? — спрашивает Бэзил совсем тихо. Я делаю вид, что не слышу: занята своей проблемой.

— Еще можно?

Он передает мне следующую сигарету, хватает меня за пальцы прежде, чем я успеваю их отдернуть.

— Что с тобой?

— Ничего. — Не хочу я, чтобы меня трогали, особенно ты.

Бэзил хмурит брови и клонится ко мне так беззастенчиво, что хочется отпихнуть его голову.

— Фрэнни. Ты мне нравишься. Не переживай.

Рот раскрывается сам собой, я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

— Ты думаешь, я об этом переживаю?

— А о чем еще?

Обалдеть можно от такой наглости и самомнения; я, не сдержавшись, смеюсь, вижу, как он краснеет. Мы молча курим, от табака во рту гадкий вкус, который меня совершенно не расслабляет.

— Пойду погуляю, — говорю я.

— Хочешь, я с тобой? — предлагает Мал, но я качаю головой:

— Мне нужно кое-что обдумать.

Я спускаюсь к порту, выкуриваю несколько сигарет с застрявшими на берегу моряками. Слухи о том, что этим дело кончится, ходили уже давно, но никто не думал, что все произойдет так быстро, — как никто не предполагает, что что-то очень дорогое исчезнет из его жизни. Я спрашиваю, что они собираются делать, большинство отвечает: вернусь домой, судно продам под переоборудование, найду какую-никакую работу. У некоторых запасной план был составлен заранее. Один пожилой мужчина с глубокими морщинами на обветренном лице роняет несколько слез, но на мои слова утешения качает головой и говорит:

— Я не по работе плачу. А по тому, сколько вреда мы причинили миру.

Я прохожу мимо пары катеров, которые могут зафрахтовать туристы, и гадаю, найду ли когда достаточно денег, чтобы частное зафрахтованное судно доставило меня к моей цели. Вряд ли. Как, черт возьми, можно разжиться огромной суммой наличными, если только не пойти на кражу?

На углу стоит паб — я его заметила, еще когда мы входили в порт; я отправляюсь туда, заказываю «Гиннесс» и виски. В камине бушует пламя, я сажусь перед ним, рядом с молодым человеком, хозяином бигля по имени Дейзи. Дейзи обнюхивает мои руки, потом пристраивается у моих ног, чтобы я ее погладила. Хозяин — имя его я успела забыть — пытается со мной заговорить, но поскольку сказать мне особо нечего, ему быстро становится скучно и он находит других собеседников.

Лея садится, подает мне еще кружку «Гиннесса».

— Я и без няньки обойдусь, — говорю я.

— Не похоже. Без няньки ты пешком уходишь в океан.

Я допиваю виски и принимаюсь за пиво. Уши у Дейзи мягкие, шелковистые на ощупь. Бездонные шоколадные глаза смотрят на меня с любовью и медленно закрываются, когда я начинаю поглаживать ее по ушам.

— Ты как думаешь, мы можем вывести «Сагани» из коммерческого реестра?

— Как именно?

— Без понятия. Снять силовую установку? Сети, рефрижератор… все рыболовное оборудование.

Она смотрит на меня с жалостью, которая меня злит.

— Ты прямо вот на все готова, да? Почему?

— Мне нужна работа.

— Что такого, если эти птицы погибнут? Они же все равно так или иначе умрут, верно? А если даже и умрут — какая разница? Нам от этого ни жарко ни холодно.

От ее вопроса у меня перехватывает дыхание. Мне нечего ответить на это — на ее безразличие.

Тут я вдруг замечаю, что Лея на взводе: я почти вижу, как она скрипит зубами, не раскрывая рта. У нее тоже какая-то внутренняя беда.

— Для тебя найдутся суда, где работать, — говорю я ей тихо. — Все будет хорошо.

— Ты зачем трахаешься с Бэзилом? — отрывисто произносит Лея. — Он козел полный.

Я таращусь на нее:

— Я не трахаюсь с Бэзилом.

— Он сам сказал.

Рот у меня открывается сам собой. С другой стороны, чему тут удивляться?

— За что ты себя наказываешь? — не отстает Лея.

— Какое это имеет значение?

— Для меня имеет. И я бы сказала, что и для твоего мужа имеет тоже.

— Муж от меня ушел.

Ее черед на миг лишиться дара речи.

— А. Прости. А почему?

Я медленно качаю головой:

— Я ему плохая жена.

— Ты завязла, — произносит она отрывисто. — Это я понимаю. Бывало со мной такое. Главное — не распускать сопли. Море — место опасное, а следить за тобой постоянно мне некогда.