Читаем Миг расплаты полностью

— Всех посторонних прошу выйти.

Непес-ага вскочил и с отчаянием посмотрел на доктора, который невозмутимо открывал чемоданчик. Момент был упущен, тут уж ничего нельзя было поделать. Оставалось только уйти. Он легонько пожал безжизненную желтую руку несчастного Кервена и смущенно произнес:

— Ну, не скучай тут… — и снова собрался с духом. — Вот что! Я хочу съездить в город. Прямо сейчас! Может, надо чего-нибудь, а? — с надеждой спросил он. — Скажи, чего тебе хочется? Я привезу!

По лицу Кервена прошла судорога, он силился что-то сказать и не мог. Разговор с Непесом-ага, как видно, отнял у него последние силы. Но вот губы Кервена зашевелились, и он еле слышно прошептал:

— Мне уже ничего не нужно… Прощай, Непес…

На рассвете следующего дня Кервен скончался.

Покойника, завернутого в бело-желтый саван, бережно положили в могилу, а сверху аккуратно заложили кирпичом.

«Вот и все», — сказал себе Непес-ага и вздохнул.

Двое крепких односельчан, закончив работу, выбрались на поверхность, и с разрешения самого близкого родственника умершего, его младшего брата Амана, каждый из присутствующих бросал в могилу по нескольку горстей земли, а потом вовсю заработали лопаты.

Через минуту-другую покойный Кервен остался на веки вечные под сырым тяжелым песком. Люди, думая о Кервене и представляя свое будущее, тяжело вздыхали. «Хорошим человеком он был», — шептали они.

Непес-ага, стоявший поодаль от могилы, тоже произнес еле слышно: «Хорошим он был человеком» и только тут пришел в себя и подумал о том, что не бросил и горсти земли в могилу Кервена. Он конечно, знал, что горсть земли, брошенная в могилу, является своеобразным знаком почитания покойного, он вовсе не забыл, что именно так надо делать, однако у него не поднялась рука…

Кажется, это было вчера, хотя прошло уже много лет. Непес-ага был в то время первым после председателя человеком в колхозе. Ему доверили ключ от святая святых — колхозного склада, хотя хранить было, по сути дела, почти нечего. Все, что туда поступало, сразу же отправлялось на фронт. В то трудное для страны время люди несли на склад и зерно, и вещи — какие у кого были. Они знали: чем больше дадут фронту, тем быстрее придет победа. То необходимое немногое, что не посылали на фронт, хранилось под замком у Непеса-ага. Даже за куском материи для савана, чтобы похоронить очередного умершего от голода, приходили к нему.

Однажды в склад к Непесу-ага пришел Кервен. Две недели назад сосед вернулся с фронта после тяжелого ранения. Хоть и понимал Непес-ага, что Кервен явился не просто так, а с какой-нибудь просьбой, все же обрадовался его приходу. Ему хотелось увидеть еще разок черные блестящие сапоги Кервена. Сапоги были новенькие, с высокими голенищами и очень ладно сидели на Кервене. Черная зависть тайно терзала Непеса-ага с той самой минуты, как он, придя в дом Кервена на праздник по случаю его возвращения, увидел сапоги.

Однако теперь, когда Кервен вошел в склад и Непес-ага жадными глазами уставился на ноги Кервена, он увидел вместо блестящих черных сапог старые желтые ботинки.

— Эй… А где же сапоги?! — растерянно произнес Непес-ага, даже не поздоровавшись.

Кервен понимающе улыбнулся.

— Я их смазал и прибрал подальше. Беречь буду. Но… если кто попросит поносить…

Договорились они быстро. Кервен получил взаймы до следующего урожая мешок ячменя, а Непес-ага завладел заветными сапогами.

Когда созрел урожай и Кервен принес зерно, Непес чуть не заплакал от досады:

— Слушай, Кервен, имей совесть! Я их и поносить-то не успел. Раза два всего надевал…

— Ну ладно, поноси еще немного, — великодушно сказал Кервен. — Мне они только к празднику Победы понадобятся…

На радостях Непес съездил в город, отдал там три красных бумажки сапожнику — за скрипучую стельку, и сапоги стали скрипеть на весь аул, привлекая всеобщее внимание. Теперь Непес носил их, не снимая. Дни складывались в месяцы, Кервен молчал, а Непес не мог расстаться с чужими сапогами.

Но вот пришел и День Победы. В колхозе устроили праздник. На южной окраине аула, у подножия холма Актепе, поставили пять казанов и наварили каши. Закололи и зажарили теленка. Люди веселились и плакали. Такой это был праздник — счастье и горе переплелись в нем неразрывно. Непес-ага в своих черных сапогах летал, как на крыльях. От одного казана к другому, от одного стола к другому, всюду успевал, за всем следил, распоряжался, раздавал мальчишкам разные поручения. И все время прислушивался к скрипу сапог… И только на одно мгновение исчезло ощущение радости, когда взгляд его упал на драные желтые ботинки, в которых был Кервен. Однако совесть недолго мучила Непеса, он тут же и забыл о Кервене и, сказать по правде, старался пореже вспоминать о нем, точнее о том, что носит его сапоги. И только теперь, сорок лет спустя, вдруг заговорила совесть, и перед глазами Непеса все время стояли драные желтые ботинки, стояли так явственно, что он, словно в картину художника, мог вглядываться в детали, — глубокие черные бороздки, мелкой сетью покрывшие всю поверхность ботинок, небольшая дыра, откуда торчал мизинец Кервена…