Читаем Метеоры полностью

Урс Краус оказался милым рыжеволосым гигантом, с нежной кожей, обреченным всю жизнь играть роль жертвы, домашнего медведя, привыкшего с детства носить кольцо в носу. Какой странной парой, должно быть, были они с крошечной Кумико! Но это не помеха, он — настоящий художник и своими картинами обязан ей. Этот художник не похож на всех, с кем я был знаком, его отличает одна особенность: это художник, который говорит. Говорит страстно, непрерывно; что, наверно, отвечает его потребности в конструировании самого себя, в самооправдании. Этому способствует и его замечательная одаренность как полиглота, этот немец бегло говорит по-английски, и, по словам Кумико, блестяще дебютировал в японском, со мной же говорил исключительно по-французски.

— Я — уступчивый художник, уступаю тому, что рисую, — объясняет он. В этом вся моя сила и вся моя слабость. Я вам рассказывал, как все началось. Когда я был дизайнером, пространство было для меня абсолютно негативной данностью. Дело было в дистанции, то есть в том, что не позволяет вещам вступать в контакт друг с другом. Над этой пустотой оси координат строят многообразные мостики.

Все изменилось, когда я познакомился с Дзеном. Пространство стало для меня густой, заполненной субстанцией, изобилующей качествами и символами. И все вещи, как острова в этой субстанции, сделаны из нее же, они могут перемещаться, но только при условии, что их сущность связана с сутью окружающего пространства и гармонирует с ней. Представьте себе, что вам надо изолировать литр морской воды и перенести его из Ванкувера в Йокогаму так, чтобы он не покидал океана, не помещая ни в какую оболочку, разве только в водопроницаемую. Вот символ движущейся вещи или путешественника.

Таким образом, я стараюсь осуществить эту идею в моей живописи, я сам сделан из этой сущности, и моя оболочка — стопроцентно проницаема. Я поддаюсь тому, что изображено на каждой моей картине, целиком. Вот почему, когда я начал рисовать под влиянием Кумико, нужно было, чтобы я выучил японский, чтобы я поехал в Японию, остановился в Нара. И я погрузился в непоколебимое японское домоседство, когда вдруг, будто с неба, упал этот чертов Жан, у которого вместо головы — роза ветров, по вашему удачному замечанию. Он вырвал меня из почвы. Он разрушил все мои укрепления, из-за него меня вдруг занесло еще дальше на восток.

— Урс, ваши теории меня увлекают, но, скажите мне — где Жан?

Он сделал неопределенный жест по направлению к горизонту.

— Мы приехали сюда вместе. Но согласия между нами вовсе не было. Жан учуял ветер. Он придумал одну штуку, которую сам назвал «способ употребления Канады». Этот способ состоит, если я правильно понял, в том, чтобы обойти ее пешком. Да, пешком! Все время на восток, если вы понимаете, что я хочу сказать. Короче, пересечь пешком весь американский континент из конца в конец. Я же сразу был поражен Ванкувером, городом, где целыми днями идет дождь и оттого закаты становятся невыразимо прекрасными. Здесь невозможно рисовать! Я чувствую опьянение беспомощностью! В моем умственном зрении — переизбыток образов, а полотно остается девственно-чистым. Это — наркотик, который я хочу испробовать в полной мере, прежде чем продолжать занятия живописью. Так вот, мы с ним разделились. Он отправился в направлении Скалистых гор, как хиппи, без единого су, задумав не останавливаться ни у подножия ледников, ни в безбрежных прериях, ни даже на берегу Атлантики. Но мы все-таки увидимся! Мы договорились о встрече 13 августа, у меня, в Берлине. И насколько я его знаю, он будет там, но я спрашиваю себя, что же он выдумает, чтобы посеять бурю на берегах Шпрее! Вальтер Ульбрихт и Вилли Брандт должны быть настороже.

— До этого еще далеко. Что делать сейчас? Но, зная, что Жан отправился в путь пешком, я не могу сесть на самолет. Нужно, чтобы я шел по его следам.

— Так идите! Всего лишь 5000 километров от Ванкувера до Монреаля.

— Вы смеетесь надо мной.

— Среднее решение: поезд! Он отбывает из Ванкувера и ползет, извиваясь, как немного ленивый красный дракон, через скалистые горы и Центральные озера к востоку. Он останавливается повсюду. Может быть, Жан, износив башмаки, сядет где-нибудь в ваш вагон. Что до меня — я остаюсь. Разрешите побыть еще немного в Ванкувере, сжальтесь, господа близнецы! Но рандеву назначено на 13 августа, Берлин, Бернауэрштрассе, 28. Моя старая мать приютит нас троих…

* * *