Но есть еще и разделенная тайнопись, передача тайных знаков на расстоянии. Потерявший брата-близнеца, что выберет из альтернативы — абсолютное молчание или неполноценный язык непарных? Меня окрыляет невероятная надежда, я погибну, если она обманет меня. Это надежда на то, что мнимая вездесущность, к которой я приговорен бегством Жана, увенчается — если мой брат не будет отыскан — чем-то неслыханным, непостижимым, что можно назвать подлинной вездесущностью. Даже понимание тайных знаков пропадает втуне, если рядом нет моего единственного собеседника, но оно разовьется, может статься, во всемирный язык, которым Пятидесятница одарила апостолов.

ГЛАВА XVIII

Японские сады

Поль

Стоит пересечь границу полярного круга, и солнце в исландском небе, будто светильник, подвешенный на нити, возобновляет свое движение.

Полярные земли — Гренландия (там можно было бы разместить четыре Франции, потом добавить Аляску, а потом еще три Франции) — обладают всем, что и обыкновенные страны: равнины, плато, реки, скалы, озера, моря… В некоторые моменты кажется, будто летишь над бассейном Сены, в другие — над вершиной Ра или облезлыми холмами Пюи-де-Дома. Но только все чисто, безлюдно, необитаемо (и не может быть обитаемо), заморожено, вырезано во льду. Земли, положенные в холодильник, в ожидании, что и для них настанет жизнь. Резервные земли, сохраняемые во льду ради будущих поколений. Когда народится новый человек, он отодвинет снежное покрывало, окутывающее эту землю, и она будет служить ему, новая, девственная, предназначенная для него от начала времен…

Анкоридж

Остановка на час, которым солнце воспользуется, чтобы скользнуть на один градус ближе к горизонту. Самолет переливает своих пассажиров через надувную трубу в стеклянное здание. Нам не по вкусу воздух Анкориджа. Я думаю об оранжереях Хверагердхи. Здесь в теплицу заключены люди. Известно, что только один скачок отделяет растение от человека, но не так же грубо, не так быстро.

Еще восемь часов полета, и вот Япония являет нам огромный и утонченный силуэт Фудзи, в его горностаевой пелерине. Только солнце имеет право ложиться спать там.

Шонин

Зачем ваять с помощью молотка, резца или пилы? Зачем заставлять страдать камень и вводить его душу в отчаяние? Художник — это созерцатель. Художник творит взглядом…

В XVI веке, по вашему календарю, генерал Хидейоши, посещая однажды вассала, живущего в тысяче километров севернее, заметил в его саду замечательный камень. Его имя было — Фудзито. Хидейоши принял его в дар от вассала. Из уважения к его духу, он завернул его в роскошный кусок шелка. Потом его положили на великолепно изукрашенную повозку, влекомую двенадцатью белыми быками, и во все время путешествия, которое длилось сто дней, музыкальный оркестр убаюкивал его сладостными мелодиями, чтобы успокоить его боль — ведь камни по природе домоседы. Хидейоши установил Фудзито в парке своего замка Нийо, потом в своем поместье в Юракудаи. Он и сегодня остался главным камнем — о ишу — его можно видеть в Самбо-ин.

Скульптор-поэт не разбивает камни. Он их собирает. Побережья 1042 японских островов и склоны 783 224 гор изобилуют бесконечным числом обломков скал и галькой. Там есть красота, разумеется, не такая, как в ваших статуях, вырубленных молотком из камня. Чтобы создать красоту, достаточно ее заметить. Ты увидишь в садах X века избранные камни той эпохи, когда жили гениальные собиратели. Эти камни неподражаемы по своему стилю, уникальны. Конечно, горы и побережья Японии не очень изменились за девять веков. По ним раскиданы те же обломки скал, те же камушки. Но потерян инструмент их собирания — глаз художника. Больше никогда не найдут таких камней, но они остаются в каждом саду, созданном вдохновением. Камни, в них собранные, благодарят глаз, который оставил доказательство своей гениальности, но унес ее секрет.

Поль

Тревога, обуревавшая меня по поводу поездки в Японию, счастливо развеялась с первыми же шагами по большому залу Токийского аэропорта. Я боялся, что мой западный взгляд, обманутый общностью черт желтой расы, смешает всех японцев в одну безликую массу. Та беспомощность, которую проявляет западный путешественник — «все негры похожи». Я был от нее далек. Я боялся, сказать по правде, погрузиться без оглядки в общество, являющее неслыханный, приводящий в замешательство феномен — повальной близнецовости. Какая насмешка может быть злее, чем когда разлученный близнец ищет, трепеща, своего брата-близнеца по всему миру и вдруг оказывается нежданно — совершенно один — в бесчисленной толпе неразличимых братьев-близнецов! Судьба не могла бы приберечь для меня более жестокой шутки.