Жан умрет? Тут другая идея начинала преследовать меня, скорей, не идея, а обманчивый образ. Я вижу машину, везущую гроб Деборы по римской дороге, в разгар бури. Волны катятся по шоссе, брызги бьют в ветровое стекло, наносы ила и песка делают дальнейшее продвижение машины опасным. Жан не провожает гроб. Жан там, в гробу. Так у меня появляется объяснение словам Фарида о двух могилах, о двойном погребении, одно на Эль-Кантара — острове, а второе в Эль-Кантара на материке.

Ральф просил разрешения деревенского мэра похоронить Дебору в саду, в этом ему было отказано. Он все-таки решил поступить по-своему, притворно повиновавшись… Дебора будет похоронена в саду, а в это время другой гроб, пустой, будет для вида опущен в землю Эль-Кантара на материке. Пустой ли? Туда надо что-то положить, чтобы он казался тяжелым. Что-то или кого-то?

* * *

Я ближе познакомился с Танидзаки, желтокожим слугой Ральфа, который может открыть мне многое в Джербе. Если он и не отвечал на вопросы прямо, косвенно его реплики позднее проливали свет на многое.

Танидзаки не китаец и не вьетнамец, как мне показалось сначала. Он — японец. Его родной город — Нара, на севере Киото, о котором я знаю только то, что он мне рассказал: «Нара полна священных ланей». Каждого приезжего на вокзале встречает лань и не отходит от него во все время визита. И к тому же город очень разумно спланирован и представляет собой один большой сад и освящен большим количеством храмов. Входя в сад Деборы, я подумал, что выйду отсюда только в другой сад, в другие сады. В этом есть свой смысл. Будущее покажет — в какой. Хотя Танидзаки занимается здесь всем, кроме садоводства, но не по недостатку вкуса или умения, наоборот. Он не скрыл от меня, хотя и выражаясь крайне туманно и расплывчато, что сурово осуждает труд Деборы. Варварское и брутальное творение было обреченно потерпеть тот крах, при котором мы присутствуем, он был заложен в самих основах. Как я его ни расспрашивал, он не хотел больше ничего мне говорить. В упорстве, с каким он отвечал на вопросы исключительно намеками, этот азиат напомнил мне Мелину. Я сказал ему: «Дебора стремилась создать феерический сад среди пустыни. Это очевидное насилие над этой местностью, и вот она с невероятной поспешностью торопится отомстить, как только женщина, хозяйка сада, покинула его и не может больше защищать. На это насилие вы намекаете?» Он снисходительно улыбнулся, как бы отчаявшись, что я смогу понять истину, слишком тонкую для меня. Я стал раздражаться, и он почувствовал это, раз согласился наконец сказать мне нечто определенное. «Ответ — в Наре», — отчеканил он. Неужели он желает, чтобы я совершил кругосветное путешествие с единственной целью — узнать, почему сад Деборы был обречен? Я могу артачиться, но, боюсь, мне не избежать Нары. Я уже заметил, что со здешними людьми и вещами, отражавшими свет отчуждающего узнавания, контрастировало лицо Танидзаки — своей матовостью и холодом. То, что я вначале принял за знаменитую восточную невозмутимость, было на самом деле отсутствием отчуждающего взгляда. Танидзаки был единственным, кто не «узнал» меня, он единственный знал, что я не Жан.

Вчера вечером я сидел на веранде, когда он поставил передо мной высокий стакан, благоухающий свежестью. «Лимонный сок для месье Поля», — прошептал он мне в ухо. Это было так естественно, что я не отреагировал сразу. Для месье Поля? Я вскочил и схватил его за отвороты белой барменской куртки.

— Тани, где мой брат Жан?

Он кротко улыбнулся.

— Кто похоронен на кладбище в Эль-Кантара на континенте?

— Конечно, мадам Дебора, — сказал он так, будто это было самой очевидной вещью в мире.

— А здесь? Кто похоронен здесь?

— Конечно, мадам Дебора, — повторил он.

И, как бы объясняя, добавил самым естественным тоном:

— Мадам Дебора повсюду.

Значит, мадам Дебора вездесуща! В конце концов, какая мне разница? Я здесь не для того, чтобы расследовать смерть Деборы.

— Ткни, скажи мне теперь же — где мой брат?

— Месье Жан понял, что он должен поехать в Нару.

Больше мне ничего знать и не надо было.

ГЛАВА XVII

Исландская Пятидесятница

Поль