— Да. А может быть, наоборот. Близнецы, привлеченные в определенную точку потому, что там могла случиться катастрофа, ускоряли ее реализацию просто своим присутствием…

— Близнецы? Из нас двоих я был консерватором, хранителем. Жан, наоборот, повиновался воле к разрыву, разлуке. Мой отец руководил заводом, где ткали и чесали шерсть. Жану нравилось смотреть на чесальщиц, я же чувствовал себя счастливым рядом с вязальщицами. С тех пор, я пришел к выводу, что Жан-кардажник сеет раздор и разрушает все, к чему прикасается, таково его призвание. Вот почему я сделал все возможное, чтобы вернуть его и снова привлечь к Бепу.

— Если у меня и оставалось сомнение по поводу вашей идентичности, теперь оно развеялось. Вы обвиняете вашего брата. Вы делаете из него птицу, предвещающую несчастье. Я же нашла в нем открытого, симпатичного и притягательного юношу.

— Чтобы скрыться от Бепа, Жан бросается на шею прохожим. Я не удивлюсь, если Дебора и Ральф усыновят его. В детстве наша неразрывная связь делала нас мало расположенными к сыновьим чувствам. Сейчас, порвав ее, он ищет отца. Но я-то знаю, что он не знает себя самого. Вряд ли это хорошо кончится. Кстати, разве вы сами не сказали мне, что новости плохие?

Круг замкнулся. Каким чудом синхронизация трех оркестров произошла именно в этот момент? Вдруг они заиграли согласно, и это было Лето, прекрасное и плодоносное, барочное лето, выходящее из берегов и смеющееся, лето — как огромный рог изобилия, триумфально несомый кортежем ангелочков и силенов. Действительно согласно? Наверно, не абсолютно, так как я хорошо слышал то, что играли в ближайших кафе, но что играют в дальнем «Флориане», я улавливал с трудом… Но в «Лавене» и «Квадри» явно слышалось легкое расхождение, создававшее едва уловимый эффект эха, которое придает музыке густоту и глубину. Благодаря этой особого рода стереофонии казалось, что вся площадь Сан-Марко сама по себе, ее плиты, аркады, высокие окна. Часовая башня, грубо мужественная Кампаниле, впятеро большая и женственная округлость собора — сами порождают эту музыку.

Я грежу о зрении близнецов, давшем нам знание вещей изнутри и снаружи…

ГЛАВА XVI

Остров лотофагов

Жан

В первый раз я встретил Ральфа в баре «У Гарри». Сначала мне бросилась в глаза его сила, величественность, опьянение и одиночество. Я осознал, что нахожусь рядом с богом Силеном, упавшим с Олимпа, покинутым разгульными друзьями, обреченным толкаться в этой ужасной тесноте… Он только что вернулся из госпиталя, где навещал свою жену, болевшую чем-то очень нехорошим, раком легких, насколько я мог понять. Он пытался прийти в себя перед возвращением на парусник, который стоял на причале в одном из каналов Джудекки, и на чем свет стоял бранил матроса, который сопровождал его, а потом исчез, растворился в городе.

Мы вышли из бара рука об руку. Мы с ним немедленно и взаимно приняли друг друга. Я не знаю, что происходило в его душе и сердце. Но я вдруг открыл для себя, что никогда раньше не чувствовал себя сыном. Ральф мгновенно вылечил меня от этой застарелой тоски по отцу. Эдуард? Я нежно любил его и не переставал оплакивать его прискорбную смерть. Но поистине, он не подходил для роли отца. Друг, любовник, строгий брат — хотя он так мало сделал, чтобы снова сблизиться с дядей Александром, — но отец… Наверно, и я никогда не умел быть сыном, возможно, из-за нашего двойничества, которое все извратило. Может быть, Поль с его властностью, влиянием на меня, своей ролью хранителя клетки, узурпировал отцовскую роль, отобрав ее у Эдуарда. Я достаточно играл в игру «Беп», чтобы знать: близнецовая клетка стремится к вечности и потому изо всех сил отметает всякие претензии на то, что ее кто-то породил. Для нее отцовство всегда сомнительно. Но случилось так, что, едва освободившись от навязчивого соседства Поля, я нашел отца.

Его зовут Ральф. Он уроженец Натчеза в Миссисипи. В 1917 году он, будучи военным моряком, оказался в Париже. Когда война кончилась, он попал под обаяние «сумасшедших лет» и не пожелал возвращаться в США.

Париж, Монпарнас, Дада, сюрреализм, Пикассо… Мэн Рей, пораженный красотой молодого американца, почти неестественной, нечеловеческой, скандальной, пригласил его в качестве модели. Потом Италия, Венеция, Неаполь, Капри, Анакапри. Для Ральфа остров Тиберия стал местом решающих встреч с тремя людьми, определившими его судьбу.