Читаем Метеоры полностью

Эдуард снова зачастил в Париж и обратно. Головокружительный контраст между жаркой полнотой жизни в его доме и физической и духовной бедностью Парижа льстил его провинциальному сознанию и побуждал к размышлению. Черный рынок был первой ласточкой возрождения городской жизни. Исчезнувшие товары стали появляться из-под полы в начале 1941 года по бешеным ценам. Негодовавший вначале на спекулянтов, Эдуард должен был примириться с ними, узнав, что даже Флоранс — подвизавшаяся в заведениях у площади Пигаль, переполненных немцами и спекулянтами, — вынуждена была вращаться среди людей с не очень твердыми принципами. Весной случился презабавный инцидент, который мог его самого сильно скомпрометировать. Александр, продолжавший начальствовать в депо Сент-Эскорбиля, был арестован за мошенничество и нарушение экономических предписаний. Он тоже жил на самой грани дозволенного. За зиму он наладил настоящую торговую сеть по «свободной» продаже угля. Никогда выражение «черный рынок» не было более уместным, чем в этом случае. Он спекулировал, дорого продавая мнимый уголь, продавая вид вместо сути, и за него платили золотом. А вместо угля он додумался поставлять речной гравий, залитый гудроном. Расходился он хорошо, но вместо огня давал только едкий дым. Александр открыл «золотое правило» мошенничества — сделать из своей жертвы соучастника, чтобы он не мог жаловаться. Это — принцип черного рынка. Ему удавалось вести свою странную коммерцию всю зиму. Эдуарду пришлось вмешаться, чтобы освободить брата, правда, пришлось заплатить административный штраф. Это было для них поводом для встречи, но она была безрадостной. Чем дальше шло время, тем они становились все более чужими и непохожими друг на друга… Ведь люди стареют по-разному. Старея, одни плоды гниют, другие сохнут. Было видно, что Эдуард скользит к состоянию перезрелости, а в Александре бушует сухой огонь, оставивший от него только кожу да кости. Они вглядывались друг в друга с изумлением. Александр не мог поверить, что в мире нашелся кто-то, желающий защитить его. Эдуард же искал в этой окостеневшей хищной птице нежного маленького брата, всегда прятавшегося под материнскими юбками. Они замешкались — надо ли им обняться. Но ограничились рукопожатием. Потом они расстались, уверенные, что больше никогда не увидятся, потому что оба думали о смерти: Александр — устав от обманов и разочарований, а Эдуард мечтал о героическом конце.

Вскоре после этой встречи один из старых друзей, которому он полностью доверял, ввел Эдуарда в сеть Сопротивления, связанную с Лондоном. Организация едва создавалась, делала первые шаги, а у немцев не было времени заняться ею. С тех пор Эдуард жил в восторженном ожидании реванша перед самим собой, риска, жертвы — возможно более высокой. Он поздравлял себя с тем, что опасности подвергается только он: Флоранс продолжает выступать перед публикой, одетой в хаки, а Мария-Барбара — в далекой провинции и в полной безопасности. Хотя он был обеспокоен тем, что Флоранс не пришла на обещанное свидание, и тем, что ее невозможно было разыскать. Сначала он подумал, что она замешана в какой-нибудь махинации вроде той, что стоила несколько дней тюрьмы его брату. Это подозрение казалось оправданным, потому что, придя к ней домой, он ее не нашел. А консьерж признался, что видел, как ее уводили на рассвете двое в штатском. Он попытался выяснить у французских чиновников, с которыми познакомился во время разбора дела о мнимом угле, не арестована ли она. И только от друзей по Сопротивлению он узнал, что в Париже начались облавы на евреев и что Флоранс, должно быть, стала одной из первых жертв.

Флоранс — еврейка! Эдуард, конечно, знал это с самого начала, но со временем перестал думать об этом. Но как он мог теперь простить себе то, что не подумал о грозящей ей опасности, зная, что немцы охотятся на эту дичь? Он мог бы легко ее спрятать, отправить в провинцию, в свободную зону. В Испанию, наконец, или просто в Звенящие Камни, прибежище нерушимого спокойствия. Все было бы возможно, если бы он дал себе труд задуматься об этом. Вернувшись в свою большую квартиру на набережной Бурбон, Эдуард подавленно взглянул в зеркало и понял, что первый раз в жизни чувствует к себе отвращение. Еще одна яркая, терзающая мысль, явилась ему: Анжелика. Маленькая кондитерская в Сент-Амане — и его большое тело упало в кресло, содрогаясь от рыданий. Он боролся отчаянно, посвятив все свои силы подпольной деятельности.