Читаем Метеоры полностью

Он объяснял свою нерешительность естественным отвращением к погружению в тягучее, илистое вещество, насыщенное химическим зельем. Однако опытным путем он пришел к тому мнению, что в основе этого чувства коренилось нечто более глубокое и тревожное. Когда он лежал, погруженный до подбородка в эту горячую, подрагивающую, отливающую зеленым в коричневых прожилках, массу, источающую серные и железистые испарения, его глаза не упускали из виду стены и борт купальни, наполненной этим грубым составом, а руки крепко цеплялись за ее края как за единственную твердую опору, защиту и надежду. Разве сама эта грязь не была изъедена, испещрена, пожираема сульфатами, хлоридами и бикарбонатами, из которых она состояла? Разве не была она подобием гроба, обреченного рассыпаться в прах вместе с трупом, лежащим в нем? Не будучи склонным к философским медитациям, Эдуард, тем не менее, в долгие одинокие минуты лежания в грязевой ванне впадал в мрачное раздумье. Зловонные испарения, казалось ему, переносили его в один из кругов ада. Блаженство легкости, в которой он парил с тех пор, как оказался в Сент-Аман-лез-О, помогло ему разорвать семейные, сердечные, профессиональные связи, тяготившие его многие годы и вдруг будто ставшие невесомыми. Не было ли это освобождение связано с состоянием последней обнаженности, в которую глубокая старость или агония низводят человека перед тем, как он скользнет в небытие? Короче говоря, Эдуарду мерещилось, что он узнает в себе эту крылатую радость, парящую иногда над умирающими, когда их тело отказывается бороться с болезнью, что вселяет нежданную надежду на лучший исход, но на самом деле является преддверием смерти. Предчувствие, пронзившее его при известии об объявлении войны, пришло снова с полной ясностью: он скоро умрет. Война принесет ему преждевременный конец — достойный его, непостыдный, даже героический — и избавит от старческого разложения. Грязевые ванны стали для него местом духовных упражнений, сеансами концентрации и размышления, дали ему новый опыт, немного пугающий опыт возрождения.

Череда образов и мыслей, клубившаяся над местом, которое он назвал про себя своей «потусторонней ванной», приняла новое оригинальное и серьезное направление. Он вспомнил, что грязь была тем первым веществом, из которого человек был слеплен Богом, и, следовательно, последнее пристанище жизни воссоединялось с ее абсолютным истоком. То, что эта точка начала и конца великого жизненного путешествия игнорировалась другими, наполняло его огромным удивлением, и он стал думать о своем брате Александре, ставшем, не желая того, сборщиком и алхимиком всего самого низкого и отталкивающего, что есть в обществе, городских отбросов и мусора. Он внезапно увидел Денди отбросов другими глазами. Этот молодой, враждебный и загадочный человек, едва выбравшись из-под юбки матери, кинулся в губительные сети. Эдуард всегда чувствовал по отношению к нему презрение, смешанное со страхом. Став отцом семейства, он старался держать детей подальше от такого скандального дяди, чей пример мог оказаться опасным для них. Позже, смерть Постава и проблема наследства дали повод для семейного заговора, нацеленного на то, чтобы возложить управление «Обществом по уборке бытового городского мусора» на плечи шального бездельника. Естественно, Эдуард был в стороне от этих махинаций и темных сделок. Но что в этом отстранении было от эгоизма и что от желания сохранить тайну? И наконец, разве не ужасно было, что Александра подтолкнули к этому ремеслу, к этому месту на смрадных задворках цивилизации, где было больше всего возможностей для развития его дурных наклонностей? Эдуард, Эдуард, что ты сделал со своим братишкой? Можно было как-то помочь ему, если б представился случай, но ведь он не представился? Александр, человек дна, отброс среди отбросов… Эдуард, погруженный в грязь, бегло подумал и о других живых отбросах, окружавших его детей и невинных сирот из Святой Бригитты.

Не по тому ли, что скоро он умрет? В серных испарениях грязевой ванны перед его мысленным взором с невероятной живостью проносились целые эпизоды прошлого.