Читаем Место под облаком полностью

— А теперь я, — неверной рукой отодвинул краеведа прочь с горизонта учитель, — а ну-ка, не засти! А еще у нас есть… озеро недобро велико, наполнено вина двойного, дюже ломового, и кто хочет, испивай да песню запевай! Хоть вдруг зараз по две чаши, никого не спраши, да тут же близко и пруд меду, и тут всяк хоть ковшом, хоть ставцом, хоть припадкою или горстью, напивайся всякому вволю гостю, да близко ж того болото пива, ходи близко, тропа не крива, тут всяк пришед пей да на голову лей, и никто не оговорит, ни слова не молвит супротив…

— О! — вырвалось у меня. — Это да, здорово, если так!

— Не-а! — верещал краевед. — Нихто! Всего много и все самородно, всяк пей да жри вволю, и спи довольно и наслаждайся любовью…

Пританцовывали учитель с краеведом, исполняя все эти неслыханные прелести и забавы, и запас текстов, кажется, был бесконечным, слово росло из слова, фраза из фразы, кружева да гроздья веселья и просмеивания, неуемного озорства. Подпрыгивали в раешник студенты, девушка смеялась, запрокинув румяное личико к небу, и небо смеялось солнечными своими прогалами, тучки кружились только над нами сгущающимся хороводом, напрочь позабыв, что странники.

— Девушки как тут, чтобы прохлаждаться любовью, в селеньях есть? — интересовался я. — Есть, чтобы коня остановит и в горящую квартиру сходу? Есть, я спрашиваю, или нет?

— Есть, есть, все есть! — чуть не хором откликались друзья. — Веселись, душа!

И тут же хором заголосили, уморительно кривляясь и жестикулируя, как скоморохи:

Аа-э, стоп! Давай теперь о красе писаной невестиной. В песнях поносных воздуряем тя!…

Во какая скоморошная перспектива ждала меня на этом благословенном берегу, где пока стоял я, уже не между своими товарищами, уже безнадежно сам по себе, едва ли не посторонний им всем, резвящимся и веселящим меня. Жизнь тут цвела красная да разудалая, сиял вечный праздник, пир на весь мир, среди чумеющего ветра, среди старины неизбывной да красоты зазывной, чего у них тут еще?

Студенты, синенькие, обнявшись, притулились с подветренной стороны кассовой будки и тихонько что-то напевали, улыбаясь друг дружке лицо-в-лицо, поглядывая изредка на белый маленький пароходик вроде речного трамвая, он колыхался, теплоходик, он робел причаливать в такую штормовую погоду. «Ты у меня одна-а… словно в ночи луна, — пели студенты, — словно в бору сосна, словно в году весна…»

Учитель и краевед, положив руки на плечи, спорили, впрочем, абсолютно миролюбиво, о дне рождения пращура ихнего, преподобного Евстафия Осташко, пришлого невесть откуда, рыбаря озерного, об уникальной важности Селигеровского пути из варяг в греки, и когда на озере в этом году будет ледостав, и о том, кто из них кого больше уважает и любит, а про меня забыли, уже навсегда забыв и о моей любви к ним, и при этом хлопали друг друга по плечам и бокам, обнимались, приникали на мгновение в слезах подлинной радости, а то, внезапно отстранившись, с посуровевшими лицами молча и грозно мотали указательными пальцами у самого носа собеседника: ээ-э, эт-то ты мне брось тут!..