Читаем Месть обреченных полностью

– Вытравляю рисунки на стали, подделываю работу восточных умельцев.

– Вот как? Странно. А мне показалось…

Груббер раздраженно буркнул:

– Вы будете смотреть товар?

– Конечно! Как вы их создаете? – щеголь с нескрываемым удовольствием смотрел на разнообразие открывшихся ему чудес.

Груббер пожал плечами:

– Я им пою. Когда они горячие, я им пою. Дар от бабки. Сталь меня слушает и приобретает очень интересные свойства. А молот с наковальней – лишь дань традиции. Без дара кузнеца заговоры не лягут на металл. Вот, возьмите. Этот меч вам подойдет.

Щеголь внимательно осмотрел оружие.

– Никаких знаков… А как мне проверить его способности? Как он будет убивать?

Груббер вздохнул:

– В том то и дело. У мечей, скованных на убийство, есть большой недостаток. Чудовищный. Такой меч должен получить собственную злость и ненависть. А получит он ее лишь тогда, когда убьет человека. В момент смерти вся боль и злоба умирающего уходит в сталь, что хлебает его кровь. Более того, меч-убийца забирает душу мертвеца. Совсем, навеки. Душа не вселяется в сталь, она растворяется в ней и изменяется навсегда. Это проклятое оружие, и я никогда бы его не продал, если бы не нуждался так сильно, как сейчас. Если хочешь сделать сторожа, убиваешь собаку, если убийцу – человека. Остальные – поджигатели, лекари, морозные клинки – это уже магия трав.

Щеголь, вертевший в руках короткий меч, посмотрел на Груббера:

– Получается, мне необходимо убить кого-то, чтобы он заработал?

Что-то в тоне гостя не понравилось оружейнику, и он уже ругал себя за пьяный язык, однако ответил:

– Получается, так…

Незнакомец с пепельными полосами засмеялся:

– А вы на редкость смелый человек, если говорите мне подобные вещи в таком месте.

Груббер насторожился:

– Мне нечего бояться… Вы не выйдете живым из этого подвала, если попробуете… Что вы делаете?!

Щеголь угрожающе повернул меч острием к оружейнику.

Груббер предупредительно пробормотал:

– Стоит мне сказать слово, и ты упадешь на пол по кускам, когда десяток сторожевых клинков сорвутся со стены!

На щеголя это не произвело ни малейшего впечатления.

– Простите, герр Груббер, но вряд ли вас услышат даже ваши стальные сторожа. Боюсь, вы больше никому ничего никогда не скажете.

Груббер уже открыл рот, чтобы выдохнуть заклятье, но в последний момент увидел, что глаза у его собеседника горят неестественным багрово-фиолетовым светом, а в подвале по стенам носятся непонятные тени. Слова застыли у него на губах, а язык самопроизвольно стал ворочаться во рту в разные стороны. Груббер вдруг почувствовал, что челюсти его сдавило, послышался тихий хруст и оружейник понял – ломаются на куски его никогда не болевшие зубы. Неведомая сила распахнула его рот и захлопнула снова. И еще и еще. Рот Груббера раскрывался и закрывался с такой силой, что рвались лицевые мышцы, а зубы, ударяясь друг о друга, превращались в белое крошево. Язык ворочался как змей на сковородке, и, попадая между зубами, превращался в кровавый кусок человеческого мяса неопределенной формы. От боли оружейник едва не сошел с ума. Он упал на пол, а рот продолжал биться в собственной агонии как пресс в кузнечном цехе гильдии оружейников Шленхау. Груббер откусил два пальца правой руки, которой пытался схватить пляшущую нижнюю челюсть и чуть не подавился ими.

Щеголь подошел к извивающемуся на полу от дикой боли оружейнику и ласково сказал:

– Никто не узнает, что я приходил к тебе за мечом. А эту дрянь, что ты мне пытался продать, я засуну тебе в задницу немного позднее. Ты умрешь, Груббер, умрешь за проступок своего папаши. А я заберу то, что он украл у меня.

Толстяк сквозь слезы умоляюще смотрел на мучителя:

– Г.р..д… дъчь…умолъюю….

– Что? Дочь? Конечно, я о ней позабочусь! Так же, как твой отец позаботился о моей! Ты забыл? Ты же пригласил меня в дом, сам, собственноручно. И я смогу приходить сюда, когда захочу. Разве не так?

Груббер что-то невразумительно мычал. По толстому лицу его струились слезы вперемешку с кровью и соплями. Он с неизъяснимым ужасом смотрел на острие мерцавшего во мраке острия меча, на котором отражался огонек масляной плошки, стоявшей на трапеции наковальни.

– Не я убью тебя, Дитрих. Я пришел, собственно, не за этим мечом. Мне нужно то, что ты хранишь в бочке с кислотой, там, в углу. Мне нужен Кровоточащий. Эта вещь не твоя, и я пришел забрать ее. А жить ли тебе – или умереть – решать не мне. И, полыхнув глазами, щеголь перевел взор с оружейника, на бочку, в которой пенилась зеленая едкая масса.

Лежащий на полу Груббер почувствовал затылком какое-то движение и с неимоверным усилием повернул голову с напрочь разорванной челюстью.

Послышался глухой стук, и бочка зашевелилась, а потом опрокинулась набок. Зеленая жижа, отвратительно смердя и булькая, ринулась по каменному полу, а в бочке что-то завозилось и стало потихоньку выползать из ржавого чана.