– Какая-то страсть у меня была с детства, быть не таким, как все. И делать все не так, как другие. А о магии тогда никто из сверстников не говорил. Вот я и был с родителями заодно, лишь бы чувствовать свою индивидуальность. Но в итоге за всем этим окончательно потерял себя. Поначалу все было просто: изучение заклинаний и обрядов. Что-то у меня выходило, но в основном я оказался полной бездарностью. И тогда родители поручали мне просто следить. Это у меня получаюсь гораздо лучше. Из-за врожденного умения приспосабливаться к обстоятельствам и находчивости, видимо. Когда я перешел в вашу обычную школу из гимназии, я чувствовал свое превосходство. Каждая девчонка пыталась завоевать мое внимание. Я был уверенным в себе, грубым и самолюбивым. Но каждый раз боялся, что люди догадаются о моей уязвимости. Ведь уже тогда начинал задумываться: а чего на самом деле хочу Я? Кто я такой? Но продолжал идти против системы, когда нужно было быть против родителей. Но они же родители, как можно было отвернуться от них?

Мы проговорили еще какое-то время и вернулись к Ребекке. Но этот разговор послужил для меня хорошим уроком в будущем. Я был рад, что все-таки увиделся со Стефаном. Да и он наконец-то смог кому-то выговориться.

Глава 24

В следующий раз, когда я увиделся с маленькой принцессой Одет, она была заплаканной. Я надеялся, что этого никогда не произойдет, но это случилось: ее стали обижать в школе. На следующий день, в тайне от Ребекки и Одет, я пришел к ней в школу и отыскал ее обидчиков. Думаю, после моего разговора с мальчиками, как с настоящими мужчинами, одноклассники больше не станут трогать Одет.

– Принцесса, поверь, в этой жизни на твоем пути встретится еще много таких, кто будет против тебя. Но не дай им тебя сломать. Ты сильнее, чем ты думаешь. И пусть даже если весь мир против тебя, никогда и ни за что не останавливайся.

Смотря в глаза Одет, я вспомнил себя в детстве. Того скрытного и неуверенного в себе парня я бы предпочел забыть. Но это был я, что скрывать. В школе меня не принимали. Я мало того, что отличался внешне, так еще и отставал в развитии. Если говорил, то очень мало и часто заикался или повторялся. Использовал сложные слова, значения которых сам не всегда понимал. И это раздражало. Особенно тупых. Всегда говорил отрывисто и монотонно, совершенно не придавая своей речи ни эмоций радости, ни грусти. Не умел выслушивать и поддерживать одноклассников. А если и начинал рассказывать что-то сам, то мог говорить часами о Вселенной и о природе, о конструкторе лего и марках машин, вдаваясь во все подробности и детали. Как будто кто-то меня попросил рассказать, причем настолько настырно, что я выдавал всю энциклопедию по этому вопросу. На деле же никому это вовсе не было интересно. И лишь кто-то увидевший это со стороны, мог сказать мне об этом. Намеки, знаки, подмигивания и жесты, я никогда не понимал. Если человек в общении со мной использует много движений руками и при этом много эмоционирует, мне становится настолько некомфортно, что я, скорее всего, уйду без предупреждения. И только потом узнаю, что тем самым обидел человека. Сам я никогда не обижался ни на кого. Мне до этого не было абсолютно никакого дела. Более того, своего школьного обидчика по имени Себастьян Нойер я не боялся, а скорее уважал. Я смотрел на него и думал, какой он крутой. Человек, добившийся авторитета в классе, определенно достоин уважения.

Сейчас в памяти осталось лишь одно яркое воспоминание. Мужской туалет после математики. Я снова выбесил Себастьяна своими умными словами и монотонной речью «робота» (как он всегда говорил). И они толпой окружили меня возле раковины. Они, конечно же, не знали, что такое синдром Аспергера. И что наш мир намного громче, чем у них. Это связано с повышенной чувствительностью к любым раздражителям, будь то свет, запахи, прикосновения или звуки. Таким образом, в детстве у меня была повышенная чувствительность к воде (забавно, что именно она в конечном итоге и убила меня). Любые попытки контактирования с водой воспринимались мною болезненно. Брызги и капли воды на коже вызывали беспокойство, раздражение или даже панику. Когда чья-то рука схватила меня за свитер, мне стало не по себе. Но когда вторая рука прошлась по моим волосам и сжалась в кулак, у меня начался приступ. Боялся ли я Себастьяна? Нет, я боялся воды. От сверх громкого шума струи из крана меня тянуло стошнить прямо себе на ноги. Я не мог ничего сказать, так как начал задыхаться и жадно глотать воздух.

– Опять что-то мямлить пытается, – не унимался Адам из-за спины Себастьяна. – А на математике он посмелее был!