Павел объяснил Антонию, какие бесы чем заведуют и как с ними надо сражаться. Между прочим, когда Антоний жаловался на искушение плоти, Павел ему сказал:

— Надо смириться и надеяться. Вот мне сто первый год, а я в прошлом году еще неоднократно был искушаем женскими прелестями, но теперь, слава Богу, почти освободился от этих злых чар. Значит, не надо отчаиваться.

Эти мудрые слова очень утешили Антония.

Простившись и поблагодарив Павла, он удалился. По дороге он опять наткнулся на сатира и нимфу, но это был уже другой сатир и другая нимфа. Прелестница кричала и звала на помощь. Антоний хотел было помочь ей, но, вспомнив бывший с ним ранее случай, опустил голову и поспешил домой.

Он теперь знал, — и Павел подтвердил это, — что козлоногие и нимфы свободны от законов человеческой совести. Павел даже сказал Антонию, что, вероятно, Господь отпускает этим лесным существам то, чего никак нельзя простить обыкновенным людям.

АГНЕСА[63]

Агнесе было тринадцать лет, когда она, покинув смерть, обрела жизнь.

Она была молода, но ум и душа ее были зрелы. И наружность ее была прекрасна, но сердце еще прекраснее.

Однажды в полдень она возвращалась из школы, размышляя о Божественном промысле. Внутренний свет озарил ее. В этот час ее встретил молодой человек, сын префекта, Гораций, который, между прочим, писал стихи, хотя и не такие искусные и значительные, как великий Гораций, но все же достойные внимания.

Юный поэт был очарован прелестною Агнесою.

«Это — одна из муз сошла на землю, — подумал он, — не Эрато ли? У нее такая мечтательная и такая задумчивая улыбка. Или, быть может, это Эвтерпа? У нее такой мелодичный голос. Или сама Мельпомена? У нее такие трагические глаза… Впрочем, все эти мифы едва ли достоверны, но прелести этой девицы так очевидны, что она, пожалуй, не нуждается в сравнении с дочерями Юпитера и Мнемозины».

Юный поэт вскоре нашел случай познакомиться с Агнесой и тотчас же открыл ей свои чувства. Этот молодой человек, хотя и был эпикурейцем по своим философским убеждениям, а по рождению — язычником, отличался, однако, добрым мужеством и пламенною душою. Поэтому он очень понравился благочестивой Агнесе. Но она не забыла своего обета, данного ею внутренне и безмолвно в час, когда она познала тайну искупления.

Вот почему она сказала поэту:

— Я не могу быть твоею женою, Гораций, но я охотно стала бы считать тебя моим братом.

— О, прелестная Агнеса! — воскликнул молодой человек. — Твоя скромность понятна мне, но тем милее ты моему сердцу. Поверь, что моя любовь, пламенная и страстная, сочетается с братскою любовью, о которой ты говоришь. Ты будешь моею женою, Агнеса, и утолишь муки моей страсти, а я не устану быть с тобою нежным до конца моих дней.

— Друг мой, — отвечала ему Агнеса. — Поверь, что страсть ведет нас не к жизни, а к смерти.

— То, что ты говоришь, загадочно и неясно, — сказал Гораций. — Ты уклоняешься от любви моей, потому что, признайся, — у тебя есть другой жених. Он, быть может, благороднее, доблестнее и даровитее меня. Скажи мне откровенно, Агнеса.

— Да, у меня есть жених, — сказала Агнеса, думая об Искупителе. — Он благороднее, чем ты, Гораций; солнце и луна славят Его красоту; Его богатства — безмерны; Он властен воскрешать мертвых и Его любовь превыше любви человеческой. Он надел перстень на мой палец; Он украсил меня драгоценными камнями и облек меня в златотканую одежду; Он сделал знак на моем челе, чтобы никому, кроме Него, не дарила я моей любви, и Он окропил мои колени Своею кровью. Я предалась Его нежности, и мое тело соединилось с Его телом…

Услышав это. молодой человек впал в уныние, и жестокое отчаяние им овладело.

— Где он, этот мой соперник, и как его зовут? — спросил он Агнесу, чувствуя, что любовь сжигает ему сердце.

— Он — везде. И не только слова, но даже помыслы наши Ему известны.

— О ком ты говоришь? Что это значит, что твой жених везде? Даже боги не могут быть одновременно в разных местах. Правда, философы учат о божестве, которое мы, люди, представляем себе как начало отвлеченное, но в таком случае я отказываюсь тебя понимать, когда ты говоришь о теле твоего возлюбленного.

— Друг мой, — отвечала Агнеса тихо, но внятно, — я не кончила еще школы и совсем не слушала философии. Могу ли я так тонко рассуждать, как ты, не изучив предварительно логики и не будучи искусной в диалектике? Вот почему я не смею с тобою спорить. Однако, никакие рассуждения не могут поколебать моего знания. Я знаю, дорогой Гораций, что жених мой не дух только и не отвлеченное начало, потому что я люблю Его так, как будто бы я касалась Его колен, как будто бы я благовонным миром умастила Его ноги когда-то; я вижу глаза Его, как вижу сейчас твои; я слышу Его дыхание, которое смешивается с моим дыханием… Прости меня, Гораций, но я скорее буду сомневаться в том, что ты в самом деле живой человек, что ты не призрак, не бред мой, чем в существовании моего Дивного Жениха.