Читаем Мэрилин полностью

…Мама, десятиклассница, отличница по точным наукам, как пионервожатая то и дело выслушивала жалобы на своих подопечных, у которых вел пение Павел Миронович. Ее девочками был недоволен весь педагогический коллектив, потому что, будучи превосходным слаженным хором и выводя «Далеко-далеко за морем», как херувимы, в остальном они являли собой, по выражению завуча, «просто стаю зверей». «Стая лучше, чем стадо», – усмехался Павел Миронович, явно кого-то цитируя. Маме удачно исполнилось восемнадцать на другой день после выпускного, и они расписались. Маме нравилось, что муж на тринадцать лет старше; она и ее родители считали эту разницу значительной. Но мама все-таки поступила на биофак, чтобы не восстановить родителей против Павла Мироновича, – и своевременно, потому что спустя год появился Женя. Когда же появился Юра, мама поклялась родителям, что не изменит семейной традиции и после университета пойдет в аспирантуру. Родители затаили дыхание и стали ждать. Чтобы оправдать вложенную любовь и не подставить мужа, мама написала диссертацию в приемлемый срок, сдала кандидатский экзамен и тут же «защитилась». Так она вынужденно росла как ученый, а Павел Миронович оставался пригожим, немного все недооценивающим музыкальным евреем из Тернополя, без жилплощади в столице, без устремлений, регентом школьного хора. И в тот год, когда мама выстрадала научную степень, он ушел от нее, несмотря на двух маленьких сыновей и на то, что пятилетний Женя обнаруживал и приличный слух, и сильный голос. Мама полтора года не давала развод, надеясь, что Павел Миронович вернется. И Павел Миронович так и не успел развестись, потому что однажды исчез. Через полгода в милицию явились трое молодых мужчин и рассказали, что сбросили Павла Мироновича с моста над Яузой, поскольку один из них приревновал его к своей бывшей подруге. Они божились, что хотели не убить, а только проучить. Им поверили, когда нашли останки, потому что и место мелкое, и связан Павел Миронович не был, а значит, обязательно выплыл бы, если б не ударился головой о камень. Трудно поверить, что Женя не помнил про эти обстоятельства, когда в тридцать два года прыгал с Инженерного моста. Но он-то просто утонул, потому что тут была Москва-река, а не Яуза.

Алексея Сергеевича мама знала еще по биофаку: она изучала биофизику, он – микробиологию, был курсом старше, и тогда они не общались.

Никто не заметил, как мама заболела, а когда ее положили в клинику, быстро приноровились, и к моменту выписки уже казалось, что так и жили всегда.

Лучше всех держался Женя. Ему было шестнадцать, и он взял на себя все дела по дому: готовил, елозил щетками для мытья полов, стирал занавески. Они с папой ездили на рынок.

Хотя Юра помнил, что двумя годами раньше (это впервые случилось в майские праздники) мама стала вечерами брать его велосипед и уходить на пару часов. Папа даже не поворачивал головы от экрана, когда начинал позвякивать вывозимый в коридор велик. Она каталась все лето, одна, ни разу не позвала с собой ни Юру, ни Женю; каталась то несколько вечеров подряд, а то с недельными перерывами. Юра ждал, что в один какой-нибудь особенный вечер мама, взяв велик за обмотанные синим скотчем рога, обернется и крикнет погромче, чтобы перекрыть телевизор: «Юр, не хочешь за компанию?». Он не укорял ее, не спрашивал, хорошо ли прокатилась, и ни Женя, ни папа тоже ничего не говорили. Когда подступало лето с мамиными променадами, всем вначале было не по себе, а потом привыкали. Однажды мама сама сказала Юре (он не спрашивал), сказала, пока тот в прихожей накачивал ей шину: «Меня иногда, Юр, немного так прижимает… Провеется надо, ведь правда?». Она как будто извинялась, и Юру это вдруг разозлило.

«Не иногда, а почти каждый Божий день», – буркнул он, отставил насос и пошел мыть руки, нарочно широко шагая.

Маму положили, то есть она сама легла (Юра помнил, как бодро и внимательно она собирала чемоданчик) в конце августа. Юра впервые покупал цветы к первому сентября; оказалось даже увлекательно, и он выбрал здоровущие, очень темные гладиолусы.

Но главное, что тем летом мама почти не каталась. Юра не запомнил, как она проводила вечера, а у Жени в памяти осталось, что мама подолгу сидела за столом на кухне. Приходя к ней по субботам, они с Женей часто заставали ее лежащей на кровати калачиком, но мама всегда слышала их, поворачивалась, медленно улыбалась и садилась по-турецки. Она любила так сидеть. Женя с Юрой заранее сговаривались, о чем интересном будут рассказывать, но мама перехватывала инициативу и сама угощала их новостями за неделю, смешными сценками, историями пациентов; у нее все выходило остроумно. Потому Юра и не запомнил других женщин в палате, и потом узнал, что тех было три, от Жени, который даже находил время с ними беседовать.

Прощаясь, мама одновременно брала их обоих за руки. А потом в вестибюле или на улице повторялся один и тот же диалог.

«Мне кажется, мама не хочет, чтобы мы уходили», – говорил Юра.

«Приноси раскладушку и живи, – Женя, не глядя на него, пожимал плечами, – Что я могу сказать?»